Книга Девочка моя, страница 31 – Юлия Резник

Какой же дурдом… Налицо раздвоение личности!

Я то бегала по лавке, помогая украшать зал, то, когда все пришли, носилась за Катей. Поправляла ее корону. Вытирала нос. Искала потерянные карандаши. Слушала ее болтовню. Смеялась над ее шутками. И ни разу... Ни единого раза... за тот день я не вспомнила о своем выкидыше.

Сейчас за это мне мучительно стыдно, да...

Все бросив, я вновь лезу на антресоль и достаю коробку с детскими вещами. А в голове крутится, что мы с Гуськовым так и не определились, как назовем дочь. Конечно, у нас на примете было несколько вариантов, но окончательное решение мы планировали принять постфактум, когда увидим малышку. Имя «Екатерина» кстати сказать, среди наших заготовок не было.

Меня будто кто-то бьет под дых. Только сейчас доходит, что вчера я… Я как будто предала свою нерожденную девочку, погнавшись за счастливой фантазией. И, наверное, тем самым здорово обидела…

Кого, Инга?! Ну, кого? Малышку, которой было не суждено родиться? Бред! Просто хватит себя накручивать!

Усилием воли останавливаю карусель из чувства вины, самобичевания и прочей дряни. Господи, как же я от этого всего устала! Чтобы отвлечься, хватаю телефон и сама набираю маму.

Та долго не отвечает. Наконец, в трубке звучит вполне бодрое:

— Привет, Ингуш. Ты чего в такую рань звонишь? Случилось что-то?

— Пару свободных часов случились, — смеюсь в ответ.

— А-а-а! Ну, это хорошее дело. Чем занимаешься?

— Да так. Рефлексией. А ты где? Что у тебя гремит в трубке?

— Так на рынке я, Ингуш.

— На рынке?

— А что тебя удивляет?

— Ничего. Просто...

Я замолкаю. Потому что ответа у меня нет. Шум на заднем плане? Чьи-то голоса? Музыка? Чужой смех? Звуки обычной жизни?

— Вчера было три года, как…

— Я помню, Ингуш.

— Да? А я думала, забыла, раз даже не позвонила.

— Не забыла, но считаю, что достаточно отгоревала. И ты, Ингуш. Сколько можно, правда? Мы три года подряд в этом варимся. Ты ревешь. Я реву. Твой отец ходит как привидение. И что? Кому от этого легче? Нет, все имеет конец. Даже боль.

— Ясно, — сиплю я.

— Ты никак обиделась? — волнуется мама.

— Нет. Не на что мне обижаться.

За окном проезжает машина. Где-то в подъезде хлопает дверь. А я сижу за столом посреди кухни и не знаю, как мне жить дальше, скукожившись вся, и в один момент будто став мельче.

— Бывают дни, когда даже я не вспоминаю, что…

— И хорошо, что не вспоминаешь. Хорошо! Нельзя увязать в прошлом. Нужно двигаться дальше.

— Да, — повторяю как мантру мамины слова. Так-то я полностью с ней согласна. Жаль, нельзя взять и по желанию отключить чувства. — Кстати, касательно прошлого… Тут Гуськов объявился, — меняю тему. Мама ахает:

— Да ты что! И чего говорил?

— Ну, он вроде как не прочь попробовать заново.

— А ты?

— А я не знаю. Так-то мы хорошо жили.

Мама некоторое время молчит. Я даже смотрю на экран телефона, проверяя, не оборвалась ли связь. Не оборвалась. Просто мама о чем-то крепко задумалась. А это всегда опасно. Потому что никогда не знаешь, что она вслед за этим выдаст.

— А ты его любишь?

Я морщусь.

— Мам...

— Нет, серьезно.

— Не знаю. Ну, какая любовь после семи лет брака и выкидыша?

— Ну, тогда не морочь человеку голову.

— Да при чем здесь «морочь», «не морочь»?! А как же уважение? Стабильность? Привычка, в конце концов.