Книга Вечные Пески. Том 11, страница 91 – Лео Сухов

Хорошо ещё, полноценной проверки на воротах не было. Только охрана — сотня воинов, которые никуда не торопились и лишь приглядывали за порядком. А ещё несколько десятков чиновников с глиняными табличками и палочками для письма. Они переписывали всех, кто входил: быстро, без разбора, задав вопрос-два. И, черканув полученные сведения, сразу же пропускали дальше.

Думаю, это была просто формальность. Спрашивали что-нибудь в духе: «Как звать и какое подразделение?», чтобы отчётность сдать командованию. Впрочем, иногда случались и заминки, когда чиновники отводили кого-то в сторону и дотошно допрашивали.

Жаль, на практике поверхностность проверки не особо ускоряла дело. Толпа оставалась толпой, даже будучи составленной из воинов одного войска. Каждый считал, что именно ему нужно войти первым. Именно его отряд важнее. Именно его раненые тяжелее. Ему очень нужно, а другим — не настолько. Видимо, именно поэтому толпа у ворот и возникла.

Я смотрел на лица людей вокруг: грязные, обветренные, серые от пыли и усталости. У многих — несвежие повязки, пропитанные кровью, другие — отчаянно хромали и морщились от боли. Все они шли сюда пешком не один день. А если учесть, что дошли раньше меня и моих спутников, значит, и вправду спешили.

Пеший марш — это дело утомительное и тяжёлое. Сначала быстрый завтрак, сборы, потом идёшь несколько гонгов по начинающейся жаре. Затем гонг, в лучшем случае, на привал. И снова идти до темноты, по медленно остывающему пеклу. А ведь на ночь ещё надо поставить шатёр, ну или организовать место для ночлега. И обязательно успеть поесть, чтобы не изнемочь, да и чтобы спалось лучше. А ночью, возможно, придётся вскакивать по тревоге, отбивать налёт демонов…

И после стольких сиханов пути. После того, как выжил во множестве сражений, когда рядом умирали более умелые или уважаемые бойцы. После всех тревог и переживаний, в шаге от спасения, стоять в проклятой очереди, толкаясь локтями с соседями⁈

Отличное завершение вылазки…

Да, я бы на их месте тоже злился. Особенно зная, что высшее командование уже на том берегу и отдыхает с аристократическим комфортом.

Я мог понять злость этих людей. Она ведь появилась не от плохого характера. Она возникла от усталости. От того, что ты сделал всё, что мог, и даже больше. А впереди всё равно стена, охрана, и хмурый чиновник, который зачем-то записывает твоё имя в табличку.

Мы стояли три гонга. Три гонга — это много. Я успел рассмотреть стены, башни, ворота, чиновников, воинов. Успел заметить, что у некоторых чиновников таблички закончились, и им притаскивали откуда-то новые.

Толпа вокруг нас ругалась. Спорила. Выясняла отношения. Проклинала весь белый свет. Обзывалась иухами позорными. Кто-то размахивал руками, доказывая, что его отряд должен пройти вне очереди. Кто-то махал кулаками в ответ, предупреждая, что пустит эти кулаки в ход, если другая сторона не уймётся. А кто-то уже вовсю дрался, катаясь в пыльной земле, под радостное улюлюканье зрителей.

А вот нас, несмотря на все опасения, не трогали. С чем это было связано? Не знаю, может, лица были страшные? Может, опять же, узнавали меня и спутников? А может, просто никто не желал толкаться с переханами. У нас их было шесть на троих человек. И выглядели они сегодня особенно злыми и вредными. Не юглы, конечно, но тоже потихоньку начинали звереть.