Книга Яд минувшего, страница 224 – Вера Камша

Мы понимаем, что нам предстоит тяжелое испытание. Непросто прикасаться к еще не зажившим ранам, непросто окунаться в море грязи и крови, но мы делаем это во имя справедливости. Мы не желаем мести, мы желаем возмездия, но нам четырежды больно, что герцог Алва принадлежит к древнейшему роду, восходящему корнями к великому Лорио Борраске.

Герцог Алва – глава дома Ветров, и с ним обойдутся сообразно его происхождению. Более того, положение подсудимого лучше положения эориев, покушавшихся на Эрнани Святого и Золотую Империю: он получил защитника, он имеет право молчать, и он имеет право оправдываться; он имеет право признать свою вину и право отрицать ее. Вы услышите всё: слово обвинения и слово защиты, но, по законам величайшей из существовавших в Золотых Землях империи, законной преемницей коей является Талигойя, лишь Великие Дома могут признать Повелителя Ветров виновным. По этой же причине их главы не должны выступать свидетелями на суде.

Так вышло, что по вине обвиняемого четверо Высоких Судей потеряли близких, но Честь превыше мести. Герцог Окделл, герцог Придд, герцог Эпинэ и граф Карлион поклялись Честью руководствоваться одной лишь справедливостью, и мы приняли их клятву. Так и будет!

Сюзерен поднял глаза к старинным сводам, засиженным новыми гербами, и медленно опустился в кресло:

— Пусть Высокий Суд делает свое дело.

Меж кафедрами возник судебный пристав с жезлом, подбежал к покрытому белым сукном столу и водрузил на него песочные часы. Эпинэ глянул вниз, сквозь зелень туи сверкнула лысина – ярус Высоких Судей нависал над гнездилищем Кракла. Кракл был готов к бою.

— Ваше величество, – протрубил он, – Высокие Судьи, любезные эории, досточтимые послы…

Косой граф витийствовал, словно в Совете провинций, высокий напористый голос бил в уши, вызывая желание уронить на облеченную высочайшим доверием плешь чернильницу. Это было глупостью, детской, нелепой, бессильной глупостью – Кракл ничего не значил и ничего не решал. Альдо ясно дал понять, чего ждет, остальное доделают преданность Дика и мстительность Приддов.

Алву отправят на плаху, и никакой гром не грянет, а ведь вчера возле Нохи Эпинэ почти поверил, что возмездие – не сказки. Не по себе стало даже Карвалю, но не случилось ничего. Гохи, флохи и кабиохи плевать хотели и на клятвы, и на клятвопреступников. Клятвы живут лишь в головах тех, кто клялся, наверное, это и есть совесть. Ты поклялся спасшему тебя человеку, сам не зная в чем, и еще ты хочешь спасти Олларию, Эпинэ, пришедших с тобой южан, Енниоля, Мэллит, Дикона и в придачу заварившего всю эту кашу сюзерена… Не многовато ли? А времени у тебя три дня до приговора и еще четыре до казни.

— …ввести подсудимого, – возвысил голос косой гуэций, – и да свершится правосудие!

Десятка четыре гимнетов торопливо выстроились в живой коридор, до безобразия похожий на тот, сквозь который прошествовал его величество, и дверь с лязгом отворилась. Стало тихо, словно клубившийся над залом невидимый рой внезапно замерз или сорвался и унесся к холодному небу.

Скрипнуло, звякнуло, снова скрипнуло, кашлянул какой-то законник, и Эпинэ увидел Ворона. Он выглядел лучше, чем в Багерлее, и держался очень прямо. Левий все же добился, чтобы с узником обращались по-человечески. Чего добивался Альдо, вернув подсудимому маршальский мундир, Иноходец не знал, но мысль явно была не из лучших. Дорогое сукно и скучающий взгляд не вязались ни с преступлениями, ни с самим понятием суда. Казалось, Алва явился на званый вечер, сделав навязчивым хозяевам одолжение.