Книга Из глубин, страница 312 – Вера Камша

Краснодеревщики успели – за королевским столом крепостной стеной громоздились спинки кресел. Над двумя топорщил крылья Зверь. Тот самый, со старой шкатулки, над остальными торчали разнокалиберные гербы.

Альдо сам резким движением отодвинул дубового монстра, позволяя Ричарду усадить Матильду, и опустился рядом с бабкой. Все по обычаю: во главе стола – анакс, за ним – Повелители в единожды и навеки определенном порядке. Спинки с вепрями, спинки со спрутами, спинки с конями. Воронов не было. Между креслом Ричарда и креслом Придда зияла дыра, что не могло не радовать.

Кравчий разлил вино, на хорах взвыли и стихли трубы. Альдо поднялся из-за стола с золотым кубком в руках. Кубок был новым, как и орденские цепи, и кресла, и «гальтарские» одежды с гербами. Робер с ненавистью глянул на собственный рукав: кровь потихоньку сворачивалась, на алом сукне проступали бурые пятна. Ничего, к утру в пятнах будет не только он.

— Круг замкнулся, – провозгласил его величество, и Робер вздрогнул, хоть и ожидал тоста. – Талигойя очищена от олларской коросты. Мы пьем за победу, друзья, за великую Талигойю и за новую эпоху! Это будет эпоха побед, величия и справедливости. Так и будет, эры и эрэа!

— Так и будет! – Дикон осушил кубок, с обожанием глядя на сюзерена. Горящие глаза, верность до гроба и никаких сомнений. Обзавидуешься!

С хоров посыпался, закружился, заблестел золотой лживый снег, седовласый маэстро взмахнул своей скрипкой, оркестр заиграл что-то лихое и неуместное, как собачья свадьба на похоронах.

— Сударь, вы не пьете? – в серых глазах Придда была вежливость, одна только вежливость и ничего, кроме вежливости. – Вам дурно?

— Старая рана, – вернее, нарыв, который прорвало лишь сегодня, – не обращайте внимания, герцог, это, право, пустяки.

— Некоторая музыка раздражает, не правда ли? – О чем это он? Об оркестре или о Дейерсе?

— Пожалуй.

— Господа, – снова Альдо – веселый, довольный, уверенный. – Мы призываем вспомнить тех, кто сложил голову за нашу победу. Их было много, мы не можем назвать их поименно и не желаем никого забывать. Поэтому мы пьем до дна за всех истинных талигойцев. Они в эту ночь здесь, с нами. Помним!

— Помню! – заорал Берхайм, помнящий только о себе.

— Помню! – на совести Кавендиша сотни восставших, но он о них давно забыл.

— Помню! – Ванаг льет в себя черную струю и жмурится. «Хозяин островов» дорвался до стола, какие уж тут погибшие!

— Помню! – слезы в глазах Дикона! Как же он похож на отца!

— Помню! – Удо подносит кубок к губам и тут же ставит на скатерть.

— Помню! – Валентин Придд пьет и смотрит в окно. У сумерек, как и у смерти, синий взгляд, а у кого ледяной?

— Помню! – вино сладкое, слишком сладкое для памяти, оно лжет своей сладостью, но надо допить. И не сходить с ума, а жить и ждать. Сначала утра, потом ответа из Надора. Лэйе Астрапэ, он должен жить, и он будет жить!

— Сударь, позвольте наполнить ваш кубок.

Это не кэналлийское, не кагетское и не алатское, но голову оно кружит. Закатные твари, он не должен напиваться! Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— Ваше величество! – провозглашает Берхайм. – Послы Золотых Земель просят немедленной аудиенции.

«Послы Золотых Земель» – это было громко сказано… В распахнутые двери гуськом вползли представители семи из двух десятков держав. Первым выступал высокий осанистый дриксенец, и по лицу сюзерена скользнула досада. Из всех послов нужней всех Альдо был ургот, но он не явился, и вряд ли дело в возрасте и немощи.