Книга Сага о Вечных, страница 36 – Лизавета Мягчило

Шаг к постанывающему Провидцу, и пещера ответила Ульву пронзительным воем, второй – поднявшийся ветер метнул в золотые немигающие, широко распахнутые глаза волосы.

Страх и гнев. Жажда и боль. Он почти умер, почти рассыпался там, со сгорающей мертвой Вигдис, сердце которой больше для него не билось.

— Т-т-ты… – Поднимаясь на локте, Провидец попытался отползти подальше, укрыть сморщенное лицо от языков жадного жара. – Ты можешь убить меня, но ее от смерти спрятать не сумеешь. Хель уже ждет ее, она будет к ней милосердна.

— Торстейн хочет ее смерти, он виновник?

— Мальчик… – Провидец рассмеялся, изо рта повалили клубы бурого дыма, посыпалось крошево запекшейся крови. – Ее смерть уже здесь, она следует за девой по пятам. И имя ей – время. Не ходи к вратам великого древа, не веди ее, мир замерзнет, ты знаешь, ты все знаешь… Как же жестоки и смешливы норны, сплетающие в узел судьбы сыновей побратимов. Как же ужасен Рагнарек, вы распахнете врата, распахнете… Пусти ее, дай умереть тихо.

Гнев ударил под дых плотно сжатым кулаком, Ульв опустился так резко, что мир перед глазами смазался, все поплыло.

— Пусть все катится в пасть Фенрира, если на этом свете не будет Вигдис. Знай, старик, если боги меня не услышат, я уничтожу все своими руками.

Тот заскулил, попятился, прячась в широком капюшоне, прижимая к лицу колени. И Ульв заставил бы его говорить, вытряс остатки души, не отдавая ни в один из загробных миров, пока старик не расскажет, как все поправить. О, он заставил бы не бояться, нет, заставил бы терять рассудок от неописуемого ужаса, он бы содрал с него кожу, выворачивая наизнанку перед тем, как с хрустом начнут крошиться ребра.

Столько боли, столько страха, он терялся, становился безумным. Потому что из его рук хотели выдрать единственное, ради чего он открывал глаза. Он был неприхотливым, был смиренным и всегда следовал знакам, воле богов. В сражениях он бросался вперед, не щадя своего тела и топора, он каждым ударом славил богов, превозносил их, был благодарен. И такова расплата за все? Такую судьбу они для него избрали?!

Плевать. Плевать, если сам он погибнет, если испепелит, разрушит мир. Теперь ему стало плевать на предков своих и свое происхождение. Стали такими мелкими и незначительными расспросы собственной матери, что он просто и легко перечеркнул все, что было до.

И он утонул бы. Расплавился в жидком золотом огне, бушующем в венах, разъедающем кожу. Погиб, не услышав тонкого испуганного крика Вигдис где-то за завалами у входа. Она плакала и молила. А Ульв не слышал. Потому что его без нее не будет. И никогда не было.

И в реве пламени, в шуме гулкого сердца, несправедливо сильно бьющегося за клетью ребер, он почуял другое спускающееся существо. Загривком ощутил силу. Отчего-то больно защемило сердце, Ульв задохнулся, падая на колени, прижимая пылающий лоб к исходящему паром камню.

– Я покажу, сын мой. Следуй за мной, родная, чистая кровь.

Тяжелая рука опустилась на затылок, вдавила в камень, заставляя пройти сквозь. Чтобы снова увидеть слепыми пустыми глазами: золотое яблоко у губ подруги, широко распахнутые голубые глаза и каскад сияющих волос, развевающих на ветру. Услышать ее тонкий пронзительный крик, увидеть окровавленные, широко разведенные бедра. И взять на руки рыжеволосого голубоглазого мальчишку, пока Вигдис… ЕГО изнуренная и покрытая потом Вигдис мягко гортанно смеется, поднимается с колен, протягивая подрагивающие пальцы, чтобы принять их сына.