Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 13 – Алимран Абдинов

— Паразит, — сказала я вслух. — Финн, банку. Плотную, с притёртой крышкой.

Финн, бледный до зелени, но не потерявший головы — мой мальчик, — метнулся к сумке.

Я опустила обрывок в банку, закрыла, подняла к свету. Внутри, на стекле, обрывок слабо, едва заметно светился остаточным рыжим — крадеными крохами фениксова огня.

— Итак, — сказала я. — Подведём итоги ночи. У нас не больной, Пельмень. У нас место преступления. И знаешь, что самое интересное? Паразиты не выбирают жертву по титулу. Дикий гаснец, говоришь, сосёт крохи из камней. А этот прилетел через весь дворец, мимо конюшен, мимо зверинца, мимо магической башни, — точно в эту чашу. Как по нитке. — Я повертела банку. — Его не просто вывели. Его навели. А наводят, дорогие мои, только на одно.

— На что? — шёпотом спросил Финн.

— На запах, — сказала я. — Или на то, что тут у вас вместо запаха. Значит, где-то есть тот, кто этим тварям запах феникса... скормил.

Пельмень медленно повернул ко мне голову.

«А ты страшная женщина, когда думаешь», — сказал он с уважением. —«Ладно. Раз пошла такая ночь — доставай пирог с почками. Военный совет объявляю открытым».

Утром я потребовала — и получила — закрытую аудиенцию у короля. Присутствовали: сам Освальд, Адриан, архимаг Теодор — глава дворцовых магов, пышный господин с бородой, уложенной волнами, — и, по настоянию короля, магистр Северин, королевский архивариус.

Северина я к тому моменту уже знала: тихий, сутуловатый человек лет шестидесяти, в вечном сером сюртуке, с мягким голосом и удивительно добрыми глазами за стёклышками пенсне. Он единственный во дворце с первого дня не глазел на меня, как на диковину, а просто помогал: сам принёс в оранжерею летописи о фениксах, сам разыскал для меня журналы кормления за десять лет, сам предложил: «Обращайтесь в любое время, дитя моё, архив — это память дворца, а память лечит не хуже трав». Мне он нравился. В мире, где половина двора смотрела на меня как на говорящую левретку, магистр Северин разговаривал со мной как с коллегой.

Я выложила на стол банку с обрывком крыла и рассказала всё: ночная засада, серый мотылёк, просевшее пламя. Про коржики промолчала — незачем.

Дольше всех молчал Теодор. Архимаг взял банку, поднёс к глазам, побледнел под своей волнистой бородой и поставил банку на стол так осторожно, будто она могла взорваться.

— Этого не может быть, — сказал он. — Это гаснец. Пустоглот-переросток. Они описаны в единственном источнике — в «Бестиарии запретных тварей» Малума, и Малум писал, что вывести боевого гаснеца невозможно: маточному гнезду нужен постоянный источник живой магии для прокорма, а любой источник они высасывают за неделю и дохнут. Их нельзя наколдовать. Их можно только... разводить. Годами. Как — не знает никто.

— Кто-то знает, — сказала я. — Больше того. Помните грифонью чуму в Эльстере? Кровяные черви. Я тогда решила — природный паразит, разносится мухами. А теперь смотрю на эту тварь и думаю: а с чего я взяла, что природный? Пельм... мой анализ говорит, что от червей и от этого крыла пахнет одинаково. Пустотой. Что, если черви — это личиночная стадия? Или ранний выводок? Проба пера. Кто-то сначала проверил своих тварей на грифонах в провинции — а теперь выпустил взрослых на главную цель.