Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 12 – Алимран Абдинов

Голос у него сорвался. Король Освальд Второй, гроза трёх держав, стоял в ночном зале и плакал в серые перья своего умирающего феникса, скармливая ему запрещённые коржики.

Я отвернулась. Есть вещи, которые нельзя подсматривать даже в засаде.

«Вот, значит, кто у нас нарушает диету», — прокомментировал Пельмень, но даже у него вышло без обычного яда.

Король ушёл через четверть часа, унося пустую корзинку и старательно делая беззаботное лицо. Дверь прикрылась. Феникс вздохнул и опустил голову на угли.

И почти сразу — будто оно пережидало человека — пришло оно.

Сначала изменился свет. Не потемнело, нет, — просто угли в чаше словно подёрнулись плёнкой, как глаз больного животного. Потом я увидела: от дальнего окна, из ниши, где тень лежала гуще всего, отделился лоскут серого.

Он летел. Медленно, вкрадчиво, беззвучно — как хлопья пепла летят над костром, только вверх ногами: не от огня, а к огню. Размером с две мои ладони. Больше всего это было похоже на мотылька — если бывают мотыльки, сотканные из сумерек и пыли, полупрозрачные, с крыльями, сквозь которые видно, но видно как-то неправильно, будто мир за ними линяет.

Мотылёк подлетел к чаше. Завис над тлеющими углями — над самым пламенем, которое ему полагалось бы опалить крылья.

И сел на огонь.

И огонь — просел. Я видела это своими глазами: язычки пламени вокруг серого мотылька легли, потускнели, съёжились, а сам мотылёк налился изнутри слабым рыжеватым свечением — как насосавшийся клещ наливается бурым. Феникс во сне вздрогнул, слабо, жалобно курлыкнул — так скулит спящая собака, которой снится боль.

Стрелка моего внутреннего термометра рухнула. Двойка. Полторы.

— Пельмень, — выдохнула я.

Но дракона на перилах уже не было.

Изумрудная молния пала с галереи беззвучно, как сова. Мотылёк почуял в последний миг — сорвался с углей, метнулся к тёмной нише, — но Пельмень был быстрее. В воздухе полыхнуло короткое, яростное зелёное пламя — я впервые видела, чтобы мой дракон дышал огнём по-настоящему, — и серую тварь смело им, как тряпку струёй кипятка.

Вспышка. Шипение — гадкое, как будто плюнули на раскалённую сковороду. И запах — тонкий, ледяной запах пустоты, от которого заныли зубы.

Когда мы с Финном скатились с галереи вниз, Пельмень сидел на полу над горсткой серого пепла и осевшим, дымящимся лоскутом — уцелевшим обрывком крыла. Сидел и смотрел на него, оскалившись, прижав рожки, и хвост его хлестал по плитам.

«Гаснец», — сказал он, и мысленный голос его был страшен. —«Пустоглот. Тварь, которой не должно быть. Женщина, слушай меня внимательно и не перебивай. Этих тварей помнят только самые старые из нас. Они не водятся в природе — то есть водятся, но не такие: дикий гаснец размером с ноготь, он живёт в мёртвых землях и сосёт крохи магии из камней, он падаль, а не хищник. А это... это выкормленное. Выведенное. Кто-то взял падальщика и вырастил из него волка. Сто лет назад точно такие же твари выпили моих сородичей — только их никто никогда не видел, потому что они приходят самой глухой ночью, в час, когда спят даже часовые, и не оставляют следов. Тихая гниль — это не болезнь, Василиса. Это стая. И у стаи есть хозяин».

Я присела на корточки над серым лоскутом. Достала пинцет — руки, отметила я про себя, не дрожали, спасибо многолетней привычке. Подняла обрывок крыла на свет фонаря. Полупрозрачная перепонка с сизыми прожилками, на ощупь сквозь пинцет — как холодная зола. По краю — микроскопические крючочки. Ротовой аппарат я не нашла — сгорел, — но по строению крыла, по крючкам, по всей этой конструкции опыт вопил мне в оба уха знакомое слово.