Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 11 – Алимран Абдинов

— Пельмень. Мы идём ловить того, кто по ночам пьёт феникса.

«Я слышал», — невозмутимо ответил дракон. —«Именно поэтому — и пирог с почками. На голодный желудок я никого не ловлю. Я, может, сам кого хочешь выпью на голодный желудок».

Знала бы я, кого мы поймаем в ту ночь, — взяла бы, честное слово, два пирога.

Засада — дело серьёзное. Мы подготовились как следует: я — с фонарём под колпаком, журналом и полной сумкой инструментов; Финн — с одеялами и рогаткой (я велела оставить, он не оставил); Пельмень — с провизией, которую тащил, разумеется, Финн.

Расположились мы на верхней галерее Огненного зала — узком балкончике под самым куполом, откуда чаша с фениксом была как на ладони, а нас снизу видно не было. Стражу у дверей я предупредила: до рассвета в зал никого, кроме как по моему сигналу. Жрецов на ночную службу отправила молиться в боковую молельню — под их пение, честно говоря, отлично думалось, а из зала оно никого не спугнёт: пели они там каждую ночь.

К полуночи дворец затих. Феникс дремал в чаше — серый ком в слабом рыжем свечении углей. Кривая в журнале стояла на пятёрке.

— Тётенька Василиса, — прошептал Финн (он так и не отучился от «тётеньки», я смирилась), — а кого мы ждём? Вора?

— Не знаю, Финн. Может, вора. Может, зверя. Может, вообще ничего — и тогда я неправа, а это тоже результат.

«Ты права», — вдруг очень тихо сказал Пельмень.

Он сидел на перилах галереи неподвижно, как изумрудная горгулья, и не притрагивался — я только сейчас заметила — ни к окороку, ни к пирогу. Зрачки в золотых глазах развернулись во всю радужку.

«Что-то идёт. Я чую. Оно уже близко, оно приходит сюда каждую ночь, а я, дурак, спал в твоей оранжерее и не чуял, потому что оно... оно очень тихое, женщина. Оно тише мыши. Тихая гниль — теперь я понимаю, почему её так назвали».

У меня по рукам побежали мурашки.

— Где?

«Ждём», — одними губами, точнее, одной мыслью выдохнул дракон. —«Не шевелись. Оно не любит движения и света. Смотри на пламя».

Прошёл час. Другой. У Финна слипались глаза, он героически таращил их, ущипывая себя за руку. Внизу тлели угли. Пели за стеной жрецы.

А потом дверь Огненного зала тихо-тихо приоткрылась.

Я напряглась. Пельмень — нет.

В щель просунулась... корзинка. Потом рука с корзинкой. Потом — большое, грузное тело в простом тёмном плаще с капюшоном. Человек воровато оглянулся, прикрыл за собой дверь, косолапо, стараясь ступать тихо (получалось у него как у медведя на цыпочках), подошёл к чаше — и стянул капюшон.

Финн издал сдавленный писк. Я зажала ему рот ладонью.

У чаши, воровато оглядываясь, стоял его величество король Освальд Второй.

— Цыпа, — хрипло прошептал король, разворачивая корзинку. — Цыпа, я это... я тебе принёс. С корицей, как ты любишь. Только жрецам ни-ни, они говорят, тебе нельзя, у тебя пост, диета, то-сё... А я говорю — триста лет было можно, и сейчас можно.

Из корзинки были извлечены медовые коржики. Феникс приоткрыл золотой глаз, приподнял голову — и осторожно, деликатно взял коржик из королевской ладони. Потом второй.

— Вот, — растроганно бормотал властелин полумира, почёсывая серую птицу под клювом. — Вот. Ешь, маленький. Ты ешь и держись, слышишь? Эта, новенькая, зверолекарка — она дельная, она злая как оса и никого не боится, она разберётся. Ты только держись, Цыпа. Ты подожди помирать. Я же без тебя... я же вообще без тебя никак, ты ж понимаешь...