Книга Возвращение домой, страница 129 – Диана Мершери

Я знаю лишь о татуировке во всю длину руки, поэтому не понимаю, о чем он говорит. Подхожу ближе. Медовый аромат будоражит голову.

— Что я должна увидеть? – пытаюсь сосредоточиться на руке, но Рома указывает на шею, откуда начинается рисунок с шипами, и кладет на нее мою ладонь.

— Чувствуешь? – спрашивает, водя по своей коже.

Подушечки пальцев предательски потеют, но я вдруг понимаю, какие шрамы он имеет в виду – поверхность кожи неровная, с выпуклостями, каких я никогда раньше не встречала. Маленькие бугорки образовались в месте, где отбивает свой ритм пульс. Надо же, как хорошо тату скрывает все неровности! Освободив руку, я уже самостоятельно исследую шероховатости от шеи до плеча и хочу узнать историю, скрывающуюся за ними. Это как фильм – начинаешь смотреть и не реагируешь, пока не появляется герой или образ, который тебя зацепит. Но в итоге персонаж привлекает твое внимание, подкидывая все новые и новые подробности его судьбы.

Руки постепенно привыкают к прикосновениям, словно уже давно знают эти шрамы. Мужской запах вместе с морскими нотками дезодоранта окончательно оседают в комнате, а татуировки все больше сплетаются на свету. Увлекательно проходиться пальцами по неровностям вдоль правой руки, с тревогой осознавая, что за этим явно скрывается какая-то история.

Нахожу точку, где шов заканчивается. Сантиметр отделяет от начала нового пореза, который ведет до самого запястья – туда, где красуется стебель с шипами.

Рома вскользь рассказывает, что же с ним произошло, – это было насилие над ним, подростком, другими детьми.

— Я бы не прятала это, – прочищаю горло после долгого осознания тяжелой реальности. – Регулярно появляться там, где тебя обидели, – самая лучшая месть, а показывать негодяям их же слабости и садистские наклонности – настоящее утешение.

От обуревающих эмоций я не замечаю, как оказываюсь чересчур близко к парню. Слишком неправильно с самого начала, когда мы однажды встретились в рейсе, и я познакомилась с бесконечностью в этих темных глазах. Смотрю в эту пропасть, полную печали, и со страшной скоростью проваливаюсь туда.

Касаюсь лбом мягкой щеки, ощущая тепло. Рома кладет на меня свои руки, и сердцебиение предательски сбивает дыхание и не может восстановить баланс. Беспокойство от осознания чудовищной жестокости постепенно проходит.

— Что угодно, но не садизм я предполагала, – начинаю шептать.

— Это детский дом, – спокойным тоном произносит Рома, поглаживая мои волосы.

Трудно сказать, как мы очутились на мягких подушках и когда я опустила голову на его руку, ту самую, которая пострадала от нелюдей.

Мне нравится изучать Рому постепенно, без спешки, осторожно заглядывая в его внутренний мир. Необходимость осознания происходящего столь же значительна, как и хрупкость таких моментов, которые я не променяла бы ни на что.

— То есть ты бы не стала прятать уродство, постоянно напоминающее тот день? Встреть я тебя и послушай тогда, от меня бы точно живого места не осталось. В детском доме такое не потерпят.

Я лишь вздыхаю, понимая, что дети бывают очень жестоки.

Рома аккуратно убирает мою длинную прядь за ухо.

— Я бы не хотела помнить, – пытаюсь подняться на руках. – Но не отказалась бы помучить садистов своим присутствием, чтобы каждый раз напоминать им о «работе» на своем теле.