Книга Бостонская ведьма, страница 55 – Андреа Каталано

— Я буду говорить то, что посчитаю нужным, – Мэгги с вызовом вздернула подбородок. – И не позволю какой-то истеричной корове мешать мне высказывать суждения, которые кажутся мне правильными. И тебе не позволю указывать мне, что говорить, а что – нет!

Такое упрямство перед лицом серьезной опасности разозлило Томаса.

С чего Мэгги вдруг решила вести себя так дерзко? Ему аж захотелось врезать ей прямо по упрямой физиономии, и пришлось потрудиться, чтобы сдержать этот порыв. Так что Томас глубоко вдохнул и решительно вышел из дома. И, уйдя в мастерскую, принялся раздраженно рубить дрова, чтобы хоть как-то излить гнев.

Потому что жена взбесила его просто до невозможности.

16 января 1648 года

Томас на меня злится. Он не разговаривает со мной, не считая коротких обменов репликами по делу. Прошло уже три недели. Он никогда еще не сердился на меня так долго.

Но извиняться я не собираюсь. Я не сделала ничего дурного. Так что и уступать не буду.

Томас с головой погрузился в работу. Он уходил в мастерскую до рассвета, трудился весь день, до самых сумерек, пока уже в брюхе не начинало сердито урчать от голода. Он избегал Мэгги всеми доступными способами. Видел, как она хмурится при его появлении, как надувает свои упрямые пухлые губы. Ему не перепадало ни улыбок, ни поцелуев, ни сладости обладания ею, но такое положение его устраивало – так его гнев получал идеальную почву для того, чтобы укореняться и разрастаться.

К тому же работы было невпроворот – никогда еще Томаса так не заваливали заказами. Колонисты отчаянно нуждались в мебели, чтобы обставить пустые дома, и приходили в мастерскую один за другим, готовые доплатить, лишь бы он взялся за их заказ побыстрее. Но Томас хорошо знал, что подобные предложения, какими бы заманчивыми они ни казались, ни к чему хорошему не приводят – не стоило гнаться за барышом в ущерб справедливости. Среди его пожитков имелась копия памфлета Честного Джона Лилбёрна^[29] «О том, в каких цепях томится свобода Лондона», и это сочинение немало взволновало сердце Томаса и раскрыло глаза на то, чего могли бы достичь «свободнорожденные англичане», если бы объединились и потребовали тех свобод, которых так долго были лишены. Справедливость необходимо ставить превыше всего, работу вести честно, и никаким подкупам в ней места не должно быть. Томас не был ни чиновником, ни законником, чтобы изменять весь мир, но в своем собственном уголке вполне мог поддерживать справедливость и равенство для всех.

В середине января ветер неожиданно принес оттепель – совсем легкую, и любой человек, коротавший дни дома возле камина, даже не заметил бы ее.

Но Томас в мастерской даже запыхался, орудуя пилой, – даром что двери держал нараспашку, – потому что в воздухе разлилось тепло, предвещающее скорую весну. И это радовало – зимний холод в этом отдаленном уголке мира пробирал до костей, и январские дни здесь были куда более морозные, чем в Лондоне. Предчувствие подступающей весны насытило тело Томаса новыми силами, заставило почувствовать себя моложе. Он понимал, что это ощущение обманчиво – зима в Новом Свете порой могла растянуться до апреля, в зависимости от капризов природы; однако Томас все равно радовался каждому теплому дню, сколько бы их ни выдалось. Если бы еще жена не раздражала его так сильно – ему уже давненько хотелось, чтобы Мэгги хоть разок оседлала его. Но Томас не собирался уступать упрямым выходкам этой эгоистки. К тому же она и сама не искала его ласки, а Томас был не из тех мужчин, кто получал удовольствие, навязывая женщине близость. Такие мужчины, с его точки зрения, ничем не отличались от диких зверей. К тому же он знал, что кто-то до него дурно обошелся с Мэгги. Да, некоторые могли бы потребовать исполнения супружеского долга по праву брака, Томасу доводилось такое наблюдать, но он-то не дикий зверь. В конце концов, удовольствие от близости заключалось не только в том, чтобы принимать ласки, но и в том, чтобы их дарить.