Книга Ловелас. Том 8, страница 86 – Илья Взоров

По два раза за ночь. По три. С той настойчивостью, в которой нет ни капли легкомыслия, — женщина не развлекалась, женщина работала.

Получилось или нет? Ещё рано считать. Но считала она, я в этом не сомневался: у неё под подушкой лежал календарик, я его видел.

Всё это мне уже показывали. Полгода назад, в Лос-Анджелесе, с Китти — те же взгляды, та же деловитость, тот же взгляд в потолок потом.

Только Китти хотела ребёнка для себя. Ей тридцать один, и она однажды сказала мне фразу, которую я запомнил дословно: у женщины есть срок годности, и он проставлен не на ней во многих местах.

Эстер ребёнок нужен не для себя.

Ей двадцать четыре. У неё фамилия на фасаде сорокаэтажного здания, кресло в совете директоров, которое дал ей я, и ни одной акции. Ни единой. Она сидит за тем столом, потому что я её туда посадил, и в любой день, когда мне станет неудобно, я её оттуда уберу, и она прекрасно это знает. Дед её умер, отец разорён…

А ребёнок — это уже не кресло. Ребёнка не переголосуешь шестью голосами против трёх.

И вот тут начиналось смешное.

Потому что я её не останавливал.

Каждый вечер шёл за ней в спальню и каждую ночь делал ровно то, чего она от меня хотела, и оба мы делали вид, что это страсть.

Она хотела привязать к себе меня.

А я хотел привязать к себе её.

Потому что я не Хёрст. Я пришлый, я пират, я «порнограф с зайцами», я мальчишка, который на чистом везении проглотил вековую империю, и никакие прибыли за март этого не отменят. А вот ребёнок, в котором течёт кровь Уильяма Рэндольфа Хёрста и который носит мою фамилию, — это уже не захват. Это преемственность. Через пятнадцать лет никто и не вспомнит, как всё начиналось: будет просто все та же семья, которая владеет газетами.

Она считала себя охотником.

Я считал охотником себя.

* * *

— Босс.

Я открыл глаза. Олсен сидел, развернувшись ко мне вполоборота, и вид у него был как у человека, который уже минут двадцать собирался что-то спросить и вот решился.

— Я спросить хотел.

— Валяй.

— Вот этот сенатор. Которого ты уронил. — Он потёр свой нос костяшкой. — Его теперь будут судить?

— Нет. Порицание Сената — это не суд. Это когда сто человек встают и говорят, что ты им противен. Дальше он досиживает срок, но его уже никто не слушает. Типа черная метка, которую выдавали пираты.

— А тебя?

— Что меня?

— Тебя не подтянут? — Олсен смотрел на меня серьёзно. — Ну, к делу. Кит, я в этих ваших делах не волоку, но я в тюрьме сидел и кое-что понял. Когда кто-то большой падает, всегда собирают, кто рядом стоял. Всегда, босс. Какие-то его партнеры, друзья…

Я посмотрел на него с интересом.

В нём было сто девяносто фунтов, восемь классов школы и несколько лет на флоте, а формулу он вывел точнее, чем Артур Пембрук со своими таблицами. Когда падает большой, друзья не сильно довольны этим.

— Не подтянут, — сказал я. — По делу Маккарти дел нет. Он не преступник, он просто громко орал не на тех.

— А по другому?

— А по другому — могут. И уже сильно ищут за что зацепить. Я в этом уверен.

Олсен кивнул. Его такой ответ устроил больше, чем устроил бы «нет».

— Тогда ты это. — Он опять потёр нос. — Ты мне заранее говори, если что. Я не для того, чтоб бежать. Я чтоб быть рядом.

— Хэнк.

— Да?

— Тебе прибавка с мая.

— Так я не поэтому…