Книга Ловелас. Том 8, страница 85 – Илья Взоров

В двенадцать сорок я вышел из зала совещаний. В двенадцать сорок пять Оливия, не задавая ни одного лишнего вопроса, купила билеты, в половине второго в лифте я подписал шесть бумаг, которые секретарша придерживала на папке. В два мы выехали, в начале четвёртого были в Айдлуайлде, а без четверти четыре я уже слушал, как заводят по очереди четыре двигателя. Тум-тум-тум…

Два кожаных тома лежали у меня на коленях в портфеле. Восемьдесят страниц, на которых кто-то очень хотел записать мою жизнь на пять лет вперёд, и отдавать их багажному отделению я не собирался.

Рядом со мной сидел Олсен.

Вот это было лучшее решение дня.

Кресло рядом — не роскошь, а оборона. Я за последние две недели выучил простую вещь: человек, которого показали по телевизору, в самолёте больше не летает. Он там принимает посетителей. За восемь с половиной часов ко мне подошли бы человек двенадцать — сказать спасибо за Маккарти, будь вы прокляты за Маккарти, попросить автограф для дочери, рассказать про своего племянника, который тоже занимается радиовещанием, и объяснить, что именно я сделал неправильно.

А теперь у окна сидел я, а у прохода — Хэнк. Шесть футов три дюйма, сто девяносто фунтов, шея, плечи, сломанный нос и взгляд человека, который в тюрьме округа Лос-Анджелес отправил троих в больницу и одного из них с проломленным черепом. Он ничего не делал. Он просто сидел у прохода и смотрел вперёд.

К нам не подошёл никто.

Самолёт разбежался, оторвался, задрал нос, и Нью-Йорк ушёл вниз и вбок — сначала кварталы, потом Джамейка-Бэй с бурой водой, потом песчаная коса, а потом всё это накрыло серым.

На наборе высоты у меня заложило уши, я зевнул, и в этот момент дал себе обещание.

Если со слиянием выгорит. Если меня не обуют на восьмидесяти страницах, если Говард не найдёт своего покупателя, если Вайнберг продаст свои сорок семь миллионов по облигационной книге — я куплю самолёт.

Свой. Личный. Не типовой лайнер с крыльями, где кормят по расписанию и куда каждые полчаса кто-то идёт мимо тебя в уборную. Что-нибудь двухмоторное, с нормальным салоном, с диваном, и со стюшками, у которых буфера не меньше, чем у Оливии.

И покрашу его в зайцев.

Вот это было главное. Белый фюзеляж, а по бортам — чёрные силуэты, от кабины до хвоста, как гуси на колхозном заборе. И на киле, огромный, во всю площадь. Чтобы в любом аэропорту страны, от Бербанка до Нью-Арка, диспетчер брал микрофон и говорил: «Вышка, борт с кроликами заходит на третью».

А потом я буду проходить над яхтами, над полем для гольфа и над поместьем Говарда Хьюза в Ханкок-Парке на трёхстах футах.

Я понимал, что это ребячество. Мне двадцать два года в этом теле и сильно больше в прошлом, и взрослому человеку неприлично мечтать о том, чтобы позлить соседа с воздуха.

Ну и ладно.

* * *

Стюардесса принесла кофе. Олсен взял Колы, выпил ее одним мощным глотком.

Я закрыл глаза.

И, разумеется, тут же полезла Эстер.

Последние дни, вернее ночи, были безумными.

Началось это числа с десятого, и с тех пор шло по одному и тому же расписанию. Как только солнце уходило за Нью-Джерси и в кабинете включали лампы, у неё в глазах что-то менялось. Она досиживала совещание, дожидалась, пока разойдутся редакторы, и говорила «Кристофер, на два слова», и я уже знал, что два слова будут сказаны не в кабинете, а в кровати. Иногда в ванной. Разок было прямо возле окна.