Книга Ловелас. Том 8, страница 16 – Илья Взоров

— Кому вам?

Он посмотрел на меня, соображая, отвечать или нет.

Потом протянул руку.

— Хайнц Вернике. Инженер.

— Кристофер Миллер. Издатель, Соединённые Штаты.

Он замер с моей рукой в своей.

— Американец?

— Американец.

— У вас очень хороший русский!

— Долго учил

Вернике медленно отпустил мою руку и посмотрел вперёд, в спинку кресла.

— Восемь лет, — сказал он, — я подписывал бумаги о том, что не буду разговаривать с иностранцами и буду блюсти тайну.

— А сегодня?

— А сегодня я лечу домой, — сказал он. — И все подписки уже ничего не значат.

Он попросил у стюардессы вторую.

И заговорил.

Забрали его в октябре сорок шестого, ночью. Он тогда работал в Дессау, в конструкторском бюро — то, что осталось от «Юнкерса» после того, как завод разобрали и вывезли. Работал на советскую администрацию, официально, по договору, получал паёк и был этому рад, потому что в Дессау сорок шестого года быть довольным пайком — уже удача.

В ночь на двадцать второе октября к нему пришли.

Вежливо. Офицер, переводчик и двое солдат. Сказали, что есть решение о переводе специалистов и их семей в Советский Союз для продолжения работ по контракту. Дали два часа на сборы. Разрешили взять всё, что унесут, и даже помогли грузить мебель.

Жену и дочь — тоже, в том же составе.

— Это было очень корректно, — сказал Вернике. — Я до сих пор не могу подобрать другого слова. Нам ничего не сделали. Нас не били, не арестовывали, ничего не отбирали. Нас просто перевезли. Как оборудование.

Их привезли под Москву. Городок, забор, пропуска. Немецкая колония человек в двести, со своими домами, своей школой для детей, своей столовой, своим врачом.

Кормили лучше, чем окрестных.

Платили тоже вполне прилично.

Работать давали.

— И вот тут самое трудное, — сказал он. — Я не могу жаловаться.

— Почему?

— Потому что не на что. — Он повертел пустую стопку. — У меня был дом. У меня работала жена — в школе, преподавала детям математику. У дочери был велосипед. Зимой топили. Ни один человек за восемь лет меня пальцем не тронул.

— Но?

— Но я не мог уехать, — сказал Вернике. — И не мог выйти за забор без разрешения. И не мог написать письмо, которого бы не прочли. И не мог знать, зачем нужно то, что я считаю. Мне давали задачу, я решал, отдавал и никогда не видел результата. Восемь лет.

— Думаю, вы за эти годы какой-то механизм психологической защиты явно выработали.

Стюардесса принесла чаю и кофе на выбор. Мы дружно отказались, попросили еще водки. Ее тут же принесли.

И вот тогда сказал главное.

— Да, мистер Миллер. Так и есть. Я состоял в партии. В национал-социалистической. С тридцать седьмого года. Все, что со мной потом произошло — это искупление за мои грехи.

Я молчал.

— Вы сейчас, наверное, встанете и пересядете.

— Я не собираюсь пересаживаться. Продолжайте.

— Знаете, как это было? — Он говорил ровно, глядя перед собой. — Меня взяли в бюро на должность в тридцать седьмом, и начальник отдела сказал: Хайнц, заявление на стол, у нас все состоят. И я написал. Мне было тридцать девять лет, у меня родился ребёнок, и я боялся потерять место.

— И всё?

— И всё, — пожал плечами инженер. — Я не ходил на факельные шествия. Я не доносил. Я не служил в СС и не был на востоке. Я считал прочность конструкций несущего крыла и всю войну просидел за чертежной доской.