Книга Ловелас. Том 8, страница 13 – Илья Взоров

— Сдача, — сказал он твёрдо. — Иначе не по-честному.

И выписал чек. Настоящий, от руки, с печатью — единственный документ, который я получил в этой стране за восемь дней.

— Гравировать будете?

— Не знаю. Тоже подарок.

Штейнберг понимающе кивнул, написал сзади чека номер.

— Вот мой номер телефона, если понадобится гравировка, я все устрою, денег не возьму.

Он проводил меня до двери и на прощание задержал мою руку в своей.

— Мистер Миллер. Будете еще в Москве, заходите, всегда будем рады!

— Постараюсь.

* * *

В посольство я вернулся к обеду, с 4-мя коробками.

Мартин был у себя и выглядел грустно.

— Вот тебе билет, — сказал он и подвинул по столу конверт. — Аэрофлот, сегодня, двадцать один сорок. Внуково — Берлин. В аэровокзале в Шёнефельде тебя наши посольские подхватят.

— Так скоро?

— Лично Даллес распорядился. Пришла телеграмма ускорить твою эвакуацию

— Который из?

— Который старший.

Ага, значит Джон. Глава Госдепа.

Я взял конверт.

Вот и всё, значит.

— Сегодня?

— Сегодня. Небо открыли для международных с полудня, внутренние ещё стоят. — Он снял очки, протёр и надел обратно. — Из посольства машина в семь, я тебя отвезу.

— Какой самолет?

— Новый, 14-й ИЛ

— Ясно.

Мы помолчали.

— Кит, — сказал Мартин. — А ты нас хоть вспоминать будешь?

— Не только буду, но и еще приеду. Держи подарок!

Я вручил коробку с печаткой.

Он замер.

— Мне?

— Тебе. Открывай.

Мартин развязал бечёвку, снял бумагу и открыл футляр.

Печатка лежала на атласе и в свете настольной лампы выглядела ещё тяжелее, чем на прилавке.

Он молчал долго.

— Кит, я не могу.

— Можешь.

— Я сотрудник дипломатической миссии. Мне нельзя принимать подарки от…

— От кого? — сказал я. — От гражданина Соединённых Штатов Америки, налогоплательщика и владельца восемнадцати общенациональных газет? Вот чек, смотри. Магазин на Петровке, восемьсот сорок рублей, мои личные деньги, которые я не успел потратить.

Он взял чек, посмотрел на него и почему-то именно от него и расклеился. Тяжело вздохнул:

— Она пустая, — сказал он, вертя кольцо.

— Печатки продаются пустыми. Позвонишь вот по этому телефону — я показал номер на обороте чека — Зайдёшь к граверу, тут рядом, на Петровке и закажешь, что захочешь. Хоть монограмму, хоть якорь, хоть кинокамеру.

— Почему кинокамеру?

— Потому что, Мартин, — я забрал у него футляр, вынул печатку и вложил ему в ладонь, — ты в марте вошел в историю именно своей фотокамерой. Снял то, что через пятьдесят лет будут показывать в школах.

— Ты приедешь еще в Союз?

— Обязательно!

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Мартин, я серьёзно. Слушай, сейчас начнётся другое время. Корея кончается — это уже решено, не сегодня-завтра объявят. Вена будет, саммит. А как только пойдут переговоры, пойдут и контакты: делегации, обмены, журналисты…

— Оптимист. Старший то большой антикоммунист, ненавидит Союз.

— А младший Даллес?

— Реалист. Лучше бы он возглавил Госдеп, а не ЦРУ.

Я постучал по конверту. — Мы между прочим, тут открываем корпункт. HTV. Первое западное телевидение в Москве. Я уже дал команду Эстер Херст, чтобы искали оператора и редактора с русским.

— Разрешат?

— Мне — разрешат.

Мартин посмотрел на меня и решил не спрашивать почему.

— И у меня к тебе просьба, — сказал я.

— Какая?

Я положил на стол еще три коробки в ряд.