Книга Ловелас. Том 8, страница 15 – Илья Взоров

И ничего из этого я не мог объяснить ни одному человеку в Америке.

— Понимаю.

— А я думаю, — сказал он. — Ты сейчас прилетишь домой героем, тебе будут жать руку, и ты через месяц решишь, что всё кончилось. А оно не кончилось.

— Мартин.

— Что?

— Ты уже второй раз за неделю говоришь, что я очень рискую.

— И буду говорить, — сказал он.

Мы обнялись, неловко, как обнимаются мужчины, которые до этого только жали руки.

Он пошёл к выходу, потом обернулся и поднял правую руку, помахал.

Печатка блеснула под светом ламп.

* * *

Самолёт стоял на бетоне метрах в ста от здания, и к нему шли пешком.

Ил-14. Новенький, серебристый, с красной полосой и надписью «Аэрофлот» вдоль борта. Два мотора, высокий киль, овальные иллюминаторы. По сравнению с той машиной, на которой нас везли сюда из Берлина неделю назад, — совсем другой класс.

Стюардесса у трапа в синей форме и берете проверила билет и приветливо улыбнулась.

— Добро пожаловать на борт!

Внутри было тесно, но опрятно: два ряда кресел, по два и по одному, ковровая дорожка, кремовые занавесочки на иллюминаторах, багажные полки-сетки. Пахло новой кожей и почему-то яблоками.

Салон был заполнен наполовину.

Несколько человек в костюмах, явно дипломаты. Женщина с ребёнком лет пяти. Пожилая пара, говорившая по-немецки.

Моё место было у окна, во втором ряду от хвоста.

Соседнее пустовало, и я успел обрадоваться. Но зря. Сосед появился минут за десять до рулежки.

Он поздоровался по-русски, сел рядом. Пристегнулся и начал копаться в портфеле.

Лет пятидесяти пяти. Худой, высокий, с большой залысиной на голове. Костюм хороший, но старый, тщательно отутюженный. Воротничок рубашки перелицован. На пальце обручальное кольцо.

Моторы прогревались долго и громко, весь самолёт трясся, в багажной сетке над головой что-то дребезжало. Потом машина покатилась, развернулась в конце полосы, постояла — и пошла.

Я такого взлёта не помню больше нигде.

Поршневой самолёт разгоняется тяжело, с натугой, и в момент отрыва тебя не вжимает в кресло, а как будто отпускает: земля вдруг перестаёт держать. Огни полосы ушли вниз и назад. Машину качнуло, потом ещё раз, и в иллюминаторе поплыла Москва.

Она была тёмная.

Не чёрная — в окнах горел свет, шли редкие цепочки фонарей вдоль магистралей, — но по сравнению с любым американским городом такого размера это была темнота. Ни реклам, ни неона, ни залитых светом перекрёстков. Тёмный город с горсткой освещённых точек в середине.

Одна из них была Кремль. Другая, я думаю, площадь Дзержинского.

Потом всё затянуло облаками, и стало не на что смотреть. Ан нет… Есть на что. Покачивая боками, по проходу пошла стюардесса с тележкой.

Предлагала минеральную, лимонад, чай. И, отдельно, тем же ровным тоном, — водку, коньяк и вина.

Немец сказал:

— Водки, пожалуйста.

Я сказал:

— Мне тоже.

Она налила по стопке и поставила на откидные столики тарелочку с бутербродами.

Мы посмотрели друг на друга.

— За что пьём? — спросил я.

Он подумал.

— За посадку, — сказал он.

Мы выпили, и он закашлялся, и я понял, что человек не пьёт вообще. Водка горячей волной провалилась в желудок.

— Извините. — Он вытер глаза платком. — Я восемь лет почти не употреблял. У нас там было не принято. То есть было принято, но нам — не рекомендовалось.