Книга Ловелас. Том 8, страница 17 – Илья Взоров

— За доской, на которой считались бомбардировщики. Которые превращали в пыль советские города. Да и не только советские.

Вернике повернулся ко мне.

— Да, — сказал он. — Именно так. Вы правы, и я не буду делать вид, что это не так.

Он помолчал.

— Тогда все состояли. Такое было время. Это, я знаю, худшее оправдание из всех возможных, и я его слышал столько раз, что меня от него самого тошнит. Но оно, к несчастью, ещё и правдивое.

— И что вы себе говорите?

— Я себе ничего не говорю, — пожал плечами Вернике. — Как я вам сказал, я за свои грехи заплатил.

— Восемью годами?

— Восемью годами, — подтвердил он. — Полностью. По счёту. Меня вывезли в чужую страну и заставили восемь лет работать на неё бесплатно — то есть за деньги, конечно, но вы понимаете, о чём я. И, знаете, я не считаю, что со мной поступили несправедливо.

Он повернулся ко мне, и я впервые увидел его глаза как следует.

— Я считаю, что со мной поступили правильно.

Внизу под крылом не было ничего, кроме темноты и облаков.

До Берлина оставалось часа три с половиной.

Я подозвал стюардессу и попросил ещё две рюмки. Может попросить сразу бутылку? Чего ее гонять туда-сюда… Но даст ли?

Вернике явно захмелел, смотрел на меня так, будто увидел старого знакомого.

— Мистер Миллер. Могу я вам доверять?

— Можете.

— Восемь лет — это очень много времени, чтобы думать. У меня была работа с девяти до шести и больше ничего. Ни газет, кроме одной.

— Правда?

— Да. Ни радио, кроме одного, которое начинало день гимном СССР. Вечером я сидел у окна и думал. — Он покрутил стопку. — И я вывел себе несколько вещей. Как формулы. Записывать было нельзя, поэтому я их выучил наизусть.

— Сколько формул?

— Четыре, — сказал он. — Хотите узнать?

— Хочу.

Он выпил и вытер губы платком.

— Первая. Справедливости не существует.

— Оригинально.

— Не смейтесь, — сказал Вернике. — Я не про философию. Я про арифметику.

Он поднял палец.

— В сорок шестом в Дессау нас было в бюро одиннадцать человек. Одинаковая квалификация, одинаковый стаж, одинаковые пайки. В ту ночь увезли шестерых. Знаете, по какому принципу?

— По какому?

— По списку, который составил кто-то в Карлсхорсте, глядя на штатное расписание. У них была разнарядка на количество. — Он поставил стопку. — Пятеро остались дома и сейчас работают в Дрездене. Один из них, кстати, был в партии с тридцать третьего, на четыре года раньше меня, и куда активнее. Его не тронули. Меня увезли.

— И что вы из этого вывели?

— Что вопрос «почему я» не имеет ответа. Его вообще не надо задавать, он ядовитый. Я задавал его первые полтора года, каждый вечер, и чуть не сошёл с ума. Потом перестал.

— И стало легче?

— Да. Стало возможно работать, — сказал Вернике.

Он попросил у стюардессы воды и запил.

— Вторая. Чуда не будет.

— Тоже не новость.

— В шарашке всегда есть слух, — сказал он, не слушая. — Всегда. Что подписан договор. Что приезжает комиссия. Что весной откроют выезд. Что кто-то в Берлине хлопочет. Эти слухи ходят по кругу, и в них верят все, включая меня.

— И?

— И восемь лет ни один не подтвердился.

— То есть надежда вредна.

— Надежда на чудо вредна, — поправил Вернике. — Она съедает то время, которое можно потратить на дело. Я знал человека, который восемь лет ждал письма от дяди, большого чина в нынешней администрации, из Гамбурга. Ждал профессионально, как работу. Он ничего больше не сделал за восемь лет. Ни-че-го. А я за то же время выучил русский и прочёл всё, что мне разрешили. Почти всю библиотеку.