Онлайн книга «Венецианский роман»
|
— Hey, you![42] – обратилась я к нему со смехом, После того, что произошло, мы начали говорить по-английски: перейти на «ты» было трудно, а продолжать обращаться друг к другу на «вы» казалось в высшей степени странно. Я показала ему, когда он повернулся, на наши переплетенные руки и на людей вокруг, хотя в этот момент никто на нас не смотрел. Мне же не пятнадцать лет, объяснила я. Может быть, чуть за тридцать. – So what?– ответил он не останавливаясь. Если такой ответ зависит от возраста отвечающего, то ему должно быть никак не меньше двух тысяч лет. – Ну и что? — Но послушай… – сказала я. И, если бы он не остановился, чтобы обнять меня и поцеловать, прямо посреди площади Бандьера или Брагола (неважно), я бы так и не поняла, что перешла с ним на «ты». Может быть, в этот раз кто-то и смотрел на нас, но меня это нисколько не смущало. Напротив, я чувствовала себя очень красивой. Может быть, слегка растерянной, но все равно очень красивой. Пусть смотрят, сколько хотят. На колокольне Сан-Франческо-делла-Винья прозвонило три. На углу улицы Додже продавались фрукты. — Купишь мне что-нибудь? – попросила я. — Yes, madam. Все что хочешь. Яблоки, мандарины, виноград? — Виноград. — Виноград для прекрасной синьоры, – сказал он продавщице. — Прекрасной синьоре самый прекрасный виноград, – сказала продавщица, взвешивая две светло-прозрачные грозди… Мы вымыли их под фонтаном и вышли на набережную, еще освещенную солнцем, подошли к церкви Санта-Мария-делла-Пьета́ и уселись на ступеньках у входа. Перед нами сверкали на солнце остров и колокольня Сан-Джорджо, четкие, элегантные. Налево Лидо вытянулось тонкой неясной полоской. Вода и небо были как перламутр, и виноград был чудесный. Несколько гондол, одна за другой, входили в канал Гречи, и оттуда доносились звуки мандолины. «Боже мой, – подумала я внезапно, – не случилось ли все это из-за… Из-за очарования, которое… Потому что мы находимся именно в…» Нет, не может быть. Хотя я чувствовала себя молодой и красивой, я уже (или еще?) не была в том возрасте, когда поддаются соблазнам Венеции – жемчужины лагуны, Венеции – города влюбленных, Венеции – вдохновительницы Байрона, Браунинга, Раскина, Тернера, Бонингтона, Барреса, Манна, Д’Аннунцио… Не считая, конечно, Бернарда Беренсона. К тому же это совсем не мой жанр. А доказательство, сказала я себе, вспомнив пустые дискуссии вчера вечером у Раймондо, вот оно: я ведь никогда не плачу по Венеции, захваченной массами и превратившейся в пиццерию, ни по Венеции с набитым до отказа Harry’s Bar, с ее подражательными праздниками, с ее нелепыми или просто ужасающими выставками, с ее неприличным карнавалом – тщетной попыткой возродить ушедшее прошлое. Я – профессионал, часто приезжающий в Венецию по работе, без каких-либо предубеждений или, наоборот, иллюзий по поводу этого города; и то, что я потеряла голову из-за одного человека именно здесь, простая случайность (но разве я могу утверждать, что в Галларате или, скажем, в лондонском квартале Бетнал-Грин произошло бы то же самое?). Я посмотрела на этого самого одного человека, из-за которого я потеряла голову, и сказала: — Я подумала… Я хотела ему сказать про Бетнал-Грин, но он снова улыбнулся мне, на секунду слишком поздно. Он медленно щипал виноград и пристально смотрел на катер, пришвартованный недалеко от нас, – с видом, от которого я похолодела. У меня возникло точное ощущение, что он думает, не уехать ли ему сегодня же: на этом катере или на другом, или на поезде, или на каком-нибудь самолете, но уехать. |