Книга Венецианский роман, страница 116 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Сидя в кресле, скрестив свои длинные ноги – края его брюк и ботинки (английские, поношенные, но добротные, подходящие именно тому, кто много ходит) еще мокры от дождя, – бывший мистер Сильвера отвечает на вопросы.

— И часто вам приходится менять паспорт? – спрашивает с почтительным интересом Раймондо-Журналист.

— Смотря по обстоятельствам, – спокойно отвечает Гость. – Один и тот же паспорт иногда может служить годами, а иногда дела идут так, что надо чаще его менять. К тому же, естественно, со временем дата рождения становится устаревшей.

— Ну да, конечно, – бормочет Журналист, а Ведущая посылает в публику смущенные улыбки. – А проблема работы? То есть, хочу я сказать, средств на жизнь?

И здесь так же, объясняет великий путешественник. Иногда тебе достается вполне нормальная работа, как, например с «Империал турс». А иногда приходится выполнять поручения более сомнительные, бог знает какие, или выкручиваться день за днем, перебиваясь случайными заработками. В любом случае все так устроено, что он может… должен… всегда продолжать свое путешествие, нигде не задерживаясь.

— Но здесь, в Венеции, вы задержались больше трех дней, – живо вмешивается Ведущая.

— Аа, но это было противозаконно, – отвечает Гость, – это было нарушением правил. – И хотя он ни о чем не жалеет, ему придется дорого заплатить за это.

* * *

— Да, таки дорого, – говорит себе нарушивший правила Гость. Но это не помогает ему избавиться от угрызений совести; он чувствует себя виноватым перед женщиной, сидящей на диване напротив него, так что во время своих объяснений, признаний, уточнений он избегает смотреть на нее.

Он хотел бы сказать ей больше, объясниться яснее, оправдаться убедительнее. Хотел бы, по крайней мере, попросить прощения. Но в то же время он благодарен ее заботливому другу за то, как тот ведет беседу – полную недоговоренностей и осторожных намеков. И он пользуется этим, чтобы отодвинуть момент, когда они, выйдя из дома Раймондо, окажутся наедине – в их последние часы.

Выходя, они выходят, мы выходим, мы вышли, они вышли и оказались в абсолютном ноябре. Наши последние часы переплетаются, путаются, предметы распадаются на части, растворяются в осенней серости, соединяются, снова расходятся, чтобы брести каждый своим путем в обесцвеченном синтаксисе города.

От утреннего ливня повсюду стояли лужи, и даже каналы казались вздутыми, как будто вытекали из водосточных труб. На улицах почти не было людей.

Я не знаю, он не знал, мы не знали, куда пойти; все казалось невозможным, и проходящие минуты ничем не были наполнены; было даже нежелание растягивать их. Ко мне вернулось старое отвращение к паузам, временны́м зазорам; я как будто высокомерно говорила Времени, как противному шоферу такси: «Сдачу оставьте себе, мелочь мне не нужна».

Но какое уж тут высокомерие, девочка, какой шофер такси, когда Время вновь обрело свои колоссальные пирамидные размеры, а ты шагаешь внизу, микроскопический, неразличимый силуэт, думая о каких-то, в равной степени бесполезных, возможностях его заполнить: удовлетворить ли, наконец, свое любопытство и взглянуть на фрески Порденоне (открыт ли Ка-д’Оро во второй половине дня?) или вернуться в отель, чтобы предаться прощальным ласкам? Снова посетить места, уже отброшенные в далекое прошлое, – площадь Сан-Бартоломео или улицу Делла-Мандола? А может быть, пойти в кино (даже это мне пришло в голову) – посмотреть на фоне любовной истории конец нашей собственной?