Книга Урок обольщения, страница 34 – Валерий Шарапов

…В общем, говоря честно, Кольке это происшествие представлялось ожидаемым и крайне глупым. Латышева, как внезапно жестко отметила мама Вера, воображала и девица, возомнившая себя спасителем мира. То, что она тихая, не отменяет того, что она из кожи вон лезет всем на свете показать, что она за все хорошее против всего плохого. Вот и чего ради лезть в темноту, в одиночку, из оружия — свисток в кармане? Что, неясно, чем дело кончится? Это пусть спасибо скажет, что только по затылку огрели, не что похуже.

А мужик — что мужик? Незнакомый, пижон, помер глупо, спору нет. Лехнович виновата, что перевернула, но она ж не специально. Колька сам попадал в такой же компот, еле выкрутился. Как это тогда объясняла Сергеевна? Причинение смерти по неосторожности… тьфу, черт. Вот так помогай людям — сам убийцей станешь.

«Не-е-е-е, граждане, раз уж каждый твой шаг может кому-то навредить — сто раз подумай, прежде чем шагнуть. Лучше уж так…» — так он философствовал, покуривая на ходу, ощущая, что на самого находит спокойствие и безразличие. Тося Латышева была ему до лампочки, и что в ней самое плохое — липучесть. Если она хотя бы заподозрит в тебе то, что ты местами такой же дурак, как и она, — и все, записывает тебя в свою мысленную гвардию.

Не-е-е, граждане. Колька стал куда осторожнее в привнесении добра, он на своей шкуре испытал, что это такое: поступать по совести и для общего блага — а на деле насвинячить так, что чертям жарко. И Пельмень испытал, потому они и разошлись. Тоська никак не может усвоить простую теорему о том, что капризный топ ножкой может где-то обрушить башню.

…Вот уже и дом близко, а вот и Яшка. Сидят на скамейке на пару с Цукером, покуривают и о чем-то говорят вполголоса.

— Что, черти, замышляете? — дружелюбно спросил Колька.

— Ничего, — успокоил Цукер, вставая. — И я уже ушел.

— Погоди, — попросил Анчутка. — Ты повтори, что мне-то рассказал.

— Яша? — искренне удивился Рома. — Я тебе абсолютно, то есть слова не сказал.

После чего распрощался и забрался к себе в берлогу, для верности запершись изнутри.

— Гад скользкий, — буркнул Анчутка, протягивая портсигар.

Покурили еще. Колька поторопил:

— Ну?

— Вот и «ну», — огрызнулся Яшка, — что хотите со мной делайте, а вобла эта сушеная при чем-то.

— Что ты к ней пристал?

Анчутка возмутился:

— Я — к такой-то?! Я не Пельмень, вкус имею! А вот Цукер-негодяй что говорит: она ему долго авансы делала, а потом еще приволокла запонки, портсигар и часы!

Колька переспросил, сдвинув брови:

— Запонки?

— Да! И часы! Говорит — швейцарские! Я начал спрашивать — ну как мои, а он, как тебя увидел, — так и крутить: не помню, не знаю.

— И что же Цукер?

— Не взял, само собой. Что он, дурак, что ли? И что это значит? Значит, как была спекулянтка, так и осталась.

— Что ей, денег мало?

— Она хату снимает, может, мало. — Яшка поколебался, но все-таки решился высказать сомнение, основанное на неосязаемых вещах: — Вот чую, Никол: она меня тогда хипеснула, в сквере у Трех вокзалов.

— Слушай, ну ты…

— Это ты слушай. — Анчутка приблизил рожу, принялся шипеть, загибая пальцы: — Белобрысая — это раз. Одета распрекрасно, а на морде вуалька — чтобы, значит, не узнали сразу, — это два, картавит — это три. И духи.

Под ложечкой засосало, но Колька спросил насмешливо: