Книга Смертельная глубина, страница 114 – Уилл Дин

Во время первого глубоководного погружения, спускаясь в колодец, я ловила себя на разных мыслях. В тот момент, когда я стояла за церковной кафедрой и сосредоточила все свои силы, всю свою волю на том, чтобы продержаться и произнести надгробную речь – а точнее, три, потому что я настаивала, что каждый из них заслуживает отдельной, – я боролась со множеством вспышек и ужасных мыслей. Это даже с психотерапевтом не обсудишь. Он может позвонить в полицию, несмотря на все заверения о конфиденциальности терапии. Это могут истолковать, как бы абсурдно это ни звучало, как то, что я совершила или вот-вот совершу преступление, а значит, от этики можно отступить.

Я не смогла рассказать Джилли, моей самой лучшей подруге на свете, или другим скорбящим в церковной группе, как я снова и снова представляла себя ковыряющейся в нашем семейном авто перед тем, как уйти в море. Воображала себя ослабляющей тормозные шланги, применяющей все свои инженерные знания для того, чтобы они гарантированно отказали. Я пытаюсь вытряхнуть эту уродливую картинку из головы.

Однажды, много лет назад, я поделилась подобными мыслями с одноклассницей, которую считала лучшей подругой и которой очень доверяла. Она рассказала об этом самой популярной девчонке в нашей параллели, и я надолго стала изгоем в школе.

В тот день я выучила важнейший урок.

Выдергивая меня обратно в реальность, Андре открывает люк мокрой камеры и проскальзывает обратно в одном полотенце.

Я вижу его ребра: татуировки протянулись по всем выпуклостям и впадинам.

Он стоит у иллюминатора.

— Полицейских стало еще больше. Они пытаются не попадаться мне на глаза, но я вижу их отражения на стекле и на газовых трубах.

Он поворачивается к микрофону.

— Говорю же, легавых видно.

— Вас понял, – откликается суперинтендант.

Андре, приняв душ, стал выглядеть еще более уязвимым. Волосы прилипли к черепу, выделяя его шишковатые очертания.

— Нам нужно подумать о похоронах, – говорю я. – О мемориальном фонде.

Он стискивает зубы и отвечает:

— Не сейчас, Брук. Осталось меньше двух часов, так? Я хочу подумать о чем-то другом. С этим мы разберемся, когда выйдем, лады? Да? Тема только для суши. Ладно? Да?

Он смотрит на меня.

— Шахматная доска в медшлюзе, – говорит техник системы жизнеобеспечения.

— Ты попросил еще одну шахматную доску? – спрашиваю я.

Он скрежещет зубами и забирает доску из медшлюза.

— В магнитные ты играть отказалась. Так что я попросил настоящие. Теперь-то согласишься?

Я забираю у Андре сложенную деревянную доску.

— Она запечатана, – говорит техник системы жизнеобеспечения. – Мы ее не открывали.

Я снимаю пластиковую упаковку. Трещит статическое электричество. Доска представляет из себя коробку с петлями посередине. Темно-коричневые и кремовые фигуры сделаны из мягкой древесины.

Я медленно расставляю фигуры на стальном столике. Андре отодвигает четыре упаковки противоядия чуть выше, ближе к ступне Гэри.

— Черными или белыми? – говорит Андре.

— Бросим монетку.

Андре тянется над телом Гэри и достает пенни со своей койки.

— Счастливая монетка. Аверс или реверс?

— Аверс.

Один выиграет. Другой умрет.

Хватит.

Я в это не верю.

Что есть, то есть.

Голоса смешиваются.

Глубокий вдох.

Он подбрасывает монетку, и та падает на столик. Вращается на месте, и мы оба как будто слишком долго на это смотрим. Глаз за стеклом иллюминатора. Пенни замедляется и дрожит. Мы заворожены. Дрожь усиливается. Металлический гул.