Книга Смертельная глубина, страница 108 – Уилл Дин

Глаза у Андре заблестели.

— Я просидел у его постели всю ночь. Иногда он вроде как приходил в себя, но ему вкололи слишком много обезболивающих. Если честно, дядя мне всегда был ближе. Он был настоящим мужиком, который умер героем, так я думал. Я процитировал отцу несколько строф из «Макбета», но вряд ли он что-то понял. Он провалился в сон снова и снова, а я сидел там и держал его за руку. У моего отца были большие ладони, обтесанные десятилетиями ручного труда. Тогда я взял его за руку впервые с детских времен.

Когда он пришел в себя, мы вспоминали наши походы, Дартмур, тот раз, когда за ним погнался бык, но оказалось, что это была просто большая корова. Как однажды он забыл взять плитку, поэтому по утрам мы ели холодную кашу, а он говорил, что так я стану настоящим шотландцем с волосатой грудью. Он улыбнулся сквозь боль, когда я об этом напомнил. В ту ночь он не сказал, что гордится мной или что-нибудь в этом роде, не таков он был. Он не сказал, что любит меня, как говорит мне мой сын, но спросил, занимаюсь ли я еще водолазным делом и нравится ли мне. Я ответил, что да. Он спросил: «Там ведь хорошо платят?», и я это подтвердил. «Рад, что ты получаешь достойные деньги, – сказал он. – Ты заслуживаешь этого, парень, учитывая то, как ты пашешь». Это было самое сильное, что он когда-либо говорил мне, потому что я знал, как он уважал умение вкалывать. Он всю жизнь проработал в команде и не переносил тех, кто из-за лени был рад свалить свою ношу на других.

— Похоже, он был хорошим человеком, – говорю я.

Андре кривит лицо и моргает.

— Когда мама с сестрой пришли на следующее утро, я сказал, что уезжаю. Они спросили, вернусь ли я вечером. Я дал им посменное расписание и ответил, что отправляюсь обратно в Красное море работать. У сестры начали дрожать губы. Я сказал, что мы с папой уже попрощались. И что за эти двенадцать часов мы говорили больше, чем за всю жизнь. Два дня спустя я находился на суше неподалеку от Хургады, и мне позвонили. Я тогда был не на насыщении, на кислороде. Папа ушел. Мне не было грустно, если честно. Что есть, то есть. Пролежал он четыре недели. Его бы взбесила долгая изматывающая болезнь. Мы оба говорили о том, что не могли представить себе старение. Он прожил хорошую жизнь, а я смог с ним попрощаться. Подержать за руку. Не так ведь и плохо?

— Совсем неплохо, – отвечаю я, глядя на накрытое тело Джамбо.

На этой стадии декомпрессии я бы обычно лежала на своей койке. Я предпочитаю отключаться, спрятавшись за занавеской из простыни, под музыку, пульсирующую в наушниках. Встаю только чтобы поесть и изредка отодвигаю простыню, чтобы поболтать с парнями, но чем дальше заходит обратный отсчет, тем глубже я прячусь. Чтобы прожить предстоящий переход от водолаза к гражданскому, подумать над завершенной работой, над проблемами внутри и снаружи колокола и эмоционально подготовиться к тому, чтобы снова увидеть дом. Пустые спальни. Их куртки, висящие на крючках в коридоре внизу, потому что я не могу заставить себя убрать их или отдать на благотворительность.

Пока нет.

Сегодня койки у меня нет. Она на месте, я ее вижу, но мне не хочется переступать через Гэри, чтобы добраться до нее. Не то чтобы его это волновало – он бы сказал мне не париться, – но я ни секунды не хочу проводить в той части барокамеры до тех пор, пока люк с шипением не откроется и мы не выйдем наружу.