Книга Вторичка, страница 149 – Эра Думер

Я подошел к ликвидатору, что сидел на походном стуле внаклонку. Залаченные пряди высыпались, пальцы держались за рот, а видок был такой, будто истоя перебрал. Я сунул ему в лицо вакуумную кружку с дымящимся отваром. На меня посмотрели пьяно, усмехнулись:

— Ты че, малодушный, отравить ликвидатора Агентства вздумал? Послушай сюда, му…

Поток брани я оборвал:

— У тебя все симптомы телепортационной акклиматизации. С Инитием разница губительная. – Посмотрел на него из-под нахмуренных бровей. – Я не намерен висеть над тобой, словно мамка, умолять тебя выпить дивеллы и проблеваться. Ты мозолишь мне глаза. Нежилец воину не соратник.

— Во-от как ты запел… – чистильщик поднял лицо, прищуривая лихорадочные темно-голубые глаза. – Сапог. Солдафон. Еще бы, у меня первое задание, а ты чуешь, упырь, – дедовщину разводишь. Ты хоть знаешь, кто я? Чей я сын? Я тебе кишки выпущу.

Поначалу на Земле, куда я был отправлен богом-закулисником, думал, что вот-вот кони двину – состояние от акклиматизации походило на мор, когда нет сил выбраться из тела-клетки. Ложное опьянение, которое вызывал недуг, добавляло к общей симптоматике моральную дезориентацию. Поначалу я не выходил в свет, а справлялся с хворью так, как умел. Сдается мне, оттого меня прозвали Бессмертным и начали изображать как зеленоватого больного старика – дурная слава шла впереди. Благодаря матери я смыслил в травах и перепробовал многие элементы флоры с Земли, дабы избрать самые действенные корни. Некоторые образцы были токсичны и пагубно отразились на моем организме, но от фатальных последствий уберегла природная выносливость. «Тот кригеллонец, что переваривает яды» – поначалу меня кликали так, а не иначе. Долгое время воротило от еды, и я отощал, а под землю, где проводилась бо́льшая часть работы, не попадало ни лучика света; в итоге облику моему приписали костлявость, назвав на русский манер Кощеем.

Командировки туда-обратно по пространственно-временному переходу «Амброзии» обеспечили мне длительную адаптацию, что и привело к хронической акклиматизации.

— Действуешь на нервы, – сказал я несдержанно. – Пей.

Кобенился. Схватив АИНовца за лицо, надавил на челюсть и влил отвар. Отошел под кашель, перебиваемый ругательствами. Блондин заткнулся и, обхватив рот ладонями, удержал пойло в себе.

— Бодрее в себя приходи – и начнем спуск с Нэй-хе^[86] ступени, – сказал я. – Хочу поскорее покончить со своей родиной. Чтобы не мучилась.

— А она, – по-прежнему розовощекий, но озабоченный лишь тошнотой, чистильщик говорил сквозь сцепленные пальцы, – твоя родина… Это взаимно у вас?

— Да.

— А меня ненавидит, – засмеялся нездорово. Заострил на мне взгляд. – Я тебя узнал, ты подмастерье Аида.

Кивнул, стараясь не предаваться воспоминаниям. Кто старое помянет – тому глаз вон.

Фигура товарища возникла передо мной – он шатался, как маятник; я стоял, скрестив руки, взирал с усталостью сиделки, готовой отразить очередное буйство пациента.

Хороши красноликие дни судные – мир мой, пусть несовершенный, горел в геенне огненной, государство, которое я чтил и защищал от вражеских коалиций, полетело колесом, отвалившимся от телеги; впустую годами проливалась кровь, не было смысла и в погонах моих, и в орденах – не уберег ни камешка наших каньонов, ни песчинки пустынь, ни шестеренки достижений. Практики закулисником на гражданке не доставало, чтобы нашептать апокалипсису «отставить». Это не война была, а геноцид – один импульс энергии, как оружие Абсолюта, уничтожило всех, кто верил в величие Кригеллона, и тех, кто отчаялся верить. Всех.