Книга Вторичка, страница 119 – Эра Думер

— В таких случаях проводится разбирательство, – произнес я, подбирая слова. – К вам прибыли независимые эксперты по судному дню?

Собеседник выдавил усмешку:

— Проверка не выявила нарушений из-за фактора демиурга. Резюмировали, что мир не соотносится с планетарным слоем, и прикрыли лавочку.

Джа-и осознавал себя живым посреди мертвецов, одними из которых были его молодая супруга и ребенок. Наставник сам перерезал канат реальностей, и что же он чувствовал во время ликвидации? Насколько сильна боль его утраты? Джа-и не давал разъяснений и ни в чем не сознавался, но мое сердце болело за него. Казалось, я прикоснулся к сакральной главе жизнеописания наставника – не перед кем прежде, быть может, он не обнажал душу так, как сейчас передо мной. Следовало бережно хранить тайну.

— Разделяю твое горе, ма йли Джа-и^[67], – сказал я. – Ты держишься недурственно в призме своей истории. Не пойму, зачем только попойки продолжаешь, если они губительны для тебя.

Наставник вытянулся; показался сильным, обновленным. Он ответил:

— Я трус. Ты – нет, потому и требую неукоснительно, чтобы ты прямо сейчас ответил на мой вопрос. Наставник дал тебе пример, как это – быть с кем-то искренним, будь добр, не юли. Верно думаешь, как таким, как я, не стать? – Джа-и усмехнулся и отхлебнул пойла. – Так не стань. Шаг вперед, юнец, это твое последнее задание.

Отсталые миры, не целованные моими невменяемыми воспитателями, манили пуще прежнего. Приключения и новая личность. Тяжело только Джа-и оставлять: могли бы заменить друг другу отца и сына, раз не имели таковых. Но не судьба.

Я взял дыхания и выдал все, что воспринималось как должное. От чего я закрывался, что казалось мне порядком. Хаосом. Обет молчания соблюдался все мое детство – я перестал просить о большем, и мне даже мнилось, будто из воспитательной практики тотальное игнорирование моего бытия переросло в садистское развлечение. Нокс-Рейепс походила на больную женщину, а Дайес Лебье – на рохлю и подкаблучника, который дозволял пыткам происходить. Ведь они могли бы дать мне крохотный шанс, и я бы доказал, что могу стать для них всем и достичь небывалых вершин. В детстве, когда я возвращался из изнурительных экспедиций, брошенный без средств к существованию посреди Антийских гор, мама будто расстраивалась, что я выжил, а отец не выходил из кабинета. Мои музыкальные этюды слушала публика голых стен. Спортивные достижения радовали незнакомого болельщика и расстраивали воспитателей моих соперников, которые в конце матчей получали россыпь материнских поцелуев и папину руку на плече, пока я – бесполезный кубок. Конструируя миры через «Юного демиурга», я создавал те реальности, которые уже кем-то были написаны, и Нокс молча ломала их с ноги, чтобы наутро швырнуть в постель новый конструктор. Это уже не расстраивало, а утомляло меня. Я изобличал перед Джа-и главную свидетельницу личностного распада Белого Вейнита – Тишину.

И вот, я обрел знаки мастера арочных переходов и потерял наставника.

В день исчезновения Джа-и я направил шаг к площади Сьидэ, где располагался дом, куда я обычно заносил истойное тело. Пропал – аккурат после того, как отец, переговорив с ним после нашего выпускного, закрыл за ним дверь. Наставник не поднял взгляда, а в доме я уст не размыкал ни с кем – привычка или страх, не ведал, но факт есть факт. Шаткой походкой ментор вышел из отцова кабинета, сенцеловый^[68] на вид, и более мы не виделись.