Книга Величие. Книга 2, страница 114 – Мария Тиамат

— Зачем вы с ней так жестоко? – шутливо укорила Пьерше юная Гриесс. – Увядшие цветы следует жалеть.

— Вы бы так не говорили, если бы знали её на самом деле, – возразил Пьерше. – Эта старая перечница будет похуже всех гувернанток, которые заставляли вас ложиться спать не позже десяти вечера, вместе взятых.

— То, что вы сейчас сказали, ещё хуже! – воскликнула, давясь смехом, Летара. – Ну, хорошо, раз вы так заняты, как утверждаете, скажите, когда вы ложитесь спать? Иногда, перед сном, я люблю подумать о чём-нибудь поэтичном.

— От девяти вечера до трёх ночи.

— Вы что, сумасшедший? – вновь со смехом спросила графиня Гриесс.

— Неуловимый, – заговорщицки подмигнул он. – Почти как наш император, разве что не умею телепортироваться.

Граф Гриесс довольно поглядывал на жену, любуясь её живостью и усмехаясь. До того, как они подошли к Пьерше, ей было скучновато. Это хорошо, когда есть, с кем повеселиться… сам он никогда не был лёгким на подъём. А Граф Круазе – лицо уважаемое. Так или иначе, Гриессу нравилось наблюдать за супругой и думать, что именно он обладатель этих озорных улыбок, этого звонкого смеха, этих смешных ужимок. Да… всё-таки у него была прекрасная жена, да ещё и капитал отменный в придачу достался. Терк сделал в уме заметку, что следует на днях отвезти супругу в ювелирную лавку и что-нибудь ей там купить: пусть ещё порадуется.

— …Вы не можете быть серьёзны! Точно что-то выдумываете.

— Ну хорошо, хорошо, тогда я умолкаю и не говорю больше ни слова, – с хитрой улыбкой отвернулся Пьерше.

— Ну ответьте, – вполне ожидаемо кинулась за ним графиня Гриесс. Пьерше молча, но тоже давясь от смеха, помотал головой. – Ну ответьте! Ну же!

— Я же говорю, что он мерзкий, – на ухо Шиа прошипела Арэйсу.

В этот момент зазвучал оркестр. Первыми вступили скрипки, выводя тревожную мелодию, заставляющую гостей оторваться от своих дел, какими бы они ни были. За роялем уже сидела пианистка, пока что положив руки в белых перчатках на колени, а на площадке перед музыкантами замер дирижёр. После вступительной ноты по его велению торжественно ухнули трубы, и музыка начала стремительно нарастать. Она заставляла душу то маяться в напряжённом ожидании чего-то пронзительного, необозримого, то трепетать от восторга.

Постепенно, разливаясь широкими волнами, она успокаивалась, переливаясь то тише, то громче, увлекая слух сменяющими друг друга мотивами. В идеальной, почтительной тишине отчётливо раздавалась каждая нота. Но вот оркестр вновь заиграл в полную силу, на этот раз ярко, радостно, предвещая долгожданную встречу, – и в дверях залы показался император.

Знать упала в нижайших поклонах.

Теперь инициативу взяла пианистка, оркестр лишь поддерживал её. Если присмотреться, то она была ещё совсем подростком, только-только подошедшим к порогу совершеннолетия. Свободный покрой платья, напоминающего тунику, и пышные коротко подстриженные волосы придавали ей трогательный вид ягнёнка, однако работа её была непроста. Даже в неспешных с виду эпизодах пальцы безостановочно перемещались по клавишам, а стоило музыке усложниться, как над губой выступал пот, и хрупкое тельце раскачивалось, как тростник, над огромным инструментом, который ей удалось обуздать. Она была полностью поглощена тем, что делает.