Книга Жестокие чувства, страница 42 – Агата Лав

Третьяков.

Он стоит чуть поодаль, на веранде, у одного из дальних столиков. Одет в белую рубашку, которую он небрежно закатал до локтей и которая оттеняет его темный напряженный взгляд. Он смотрит на меня так, словно на моем лице появились новые черты. Я спокойно выдерживаю его взгляд, полный мрачного сосредоточения, и просто киваю в ответ. Хотя в прошлой жизни такой его взгляд мог обжечь меня сильнее, чем тропическое солнце.

Я понимаю, что он видел. Меня и Романа, как мило мы ворковали и трогали друг друга… Теплая улыбка на моих губах еще не успела исчезнуть. Наверное, я все еще переливаюсь как праздничная гирлянда после слов и прикосновений Романа.

И теперь Третьяков это видит.

Мы встречаемся взглядами.

Ни один из нас не отводит глаз.

Он идет ко мне. Его шаги уверенные, как всегда, но в них нет прежней легкости. Он сжимает челюсти, и я вижу, как напряжены его скулы. Что бы он ни думал сейчас, это явно не то, что можно назвать равнодушием.

Хотя я тоже далека от него. Чем ближе он становится, тем сложнее врать себе, что получится сыграть роль холодной стервы. Сердце все-таки сбивается с ритма. В груди разливается странная смесь тревоги, смущения и… какого-то опасного предвкушения. Я стою, не двигаясь, когда он приближается.

Жду, что он скажет.

Хочу, чтобы он начал первым. И не по той причине, что не знаю, с чего начать и как вообще сейчас вести себя, нет… Просто его первые слова – это маркер. Герман умеет владеть собой, умеет даже быть хладнокровным… вернее, он умеет заставлять себя быть таким. Ему сложно сдерживать порывы, сложно не действовать инстинктивно. Порой я приходила к выводу, что именно по этой причине он держит в своей команде Барковского. Тот хоть как-то уравновешивает характер своего босса, хотя Третьяков никогда не признается, что на него может иметь влияние кто-то другой.

— Тебе разве можно быть на солнце? – естественно, Герман начинает с вопроса и с требовательной интонации грозного босса.

Он коротко мажет внимательным взглядом по моему лицу и отворачивается к океану, словно умеет любоваться красивыми видами. Готова спорить, в этот момент он ничего не видит перед собой. Только дымку собственных тяжелых мыслей.

— Тут есть навес. – Я указываю на большие прямоугольные зонтики, которые способны выдержать даже штормовой ветер.

После чего все-таки переключаюсь на завтрак. Нет ничего хуже остывшей шакшуки. Или что это в тарелке? Вроде похоже, но, может, в этой стороне света для этого блюда придумали свое название.

— Значит, чувствуешь ты себя нормально, – сверху снова падает неласковый голос Третьякова.

Я не выдерживаю и поднимаю на него глаза.

— Мы на самом деле будем трепаться о моем здоровье? – спрашиваю его. – Тебе есть до него дело?

— Мне есть дело, – цедит Третьяков. – Мы здесь не просто так прохлаждаемся на курорте, если ты не забыла.

— Ах да, – я усмехаюсь и отправляю в рот кусочек помидора, заставляю себя почувствовать его вкус вместе с богатым зарядом приправ и только потом возвращаюсь к разговору с Германом. – Не беспокойся, моего здоровья хватит, чтобы улыбаться Лебедеву и раздвигать перед ним ноги.

Окончание фразы складывается само. Кажется, я не собиралась добавлять напряжения и дразнить Третьякова. Но вышло как вышло. И теперь пряная еда теряет всякий вкус, потому что наблюдать за реакцией Третьякова – это просто взрыв эмоций. Нет, он сохраняет лицо. Но мне хватает импульсов, первых секундных порывов, которые отпечатываются в его глазах и мимике…