Книга Корица, вино и немного желания, страница 6 – Элис Рид

Я улыбалась вместе со всеми. Внутри девятнадцатилетняя Мара уже стояла на столичной сцене в зелёном платье и забывала первую реплику.

Пока Элиза обсуждала с заведующим поставку успокаивающего чая для ночных смен, я осталась у сцены. Рабочий устанавливал две простые рамы, которые в кадре должны были стать окнами богатого дома. За ними не было ни сада, ни неба — только облупленная стена «Ориона» и бухта кабеля.

— Разочарована? — спросил Том за моей спиной.

Он принёс ещё один план, но не развернул его между нами.

— Тем, что кино делается из дерева и краски? Нет. Платья тоже начинаются с ткани, которую продавщица называет занавеской.

Том посмотрел на рамы.

— В поместье завтра будут проверять свет. Воссу нужна западная терраса. Если придёшь, увидишь, как они выбирают натуру.

Приглашение могло быть личным. Могло — хозяйственным. Я услышала оба варианта и не захотела выбирать удобный.

— Я работаю до четырёх.

— Они приезжают в половине пятого.

Том вынул из кармана сложенный лист с графиком поставки и показал время.

— Ты изучил мой график?

— Элиза перечислила условия, при которых экспедиция может заказать у вас чай. Твой график шёл четвёртым пунктом после залога за термосы.

Он не улыбнулся, ожидая моей ответной остроты. В его руках был план, на рукаве — древесная пыль, и он действительно думал о людях, которым нужны свет, электричество и чай. Я привыкла, что мужское внимание выделяет меня из работы комнаты. Том умудрялся видеть меня и не прекращать работать.

— Приду, — сказала я. — Не ради тебя.

— Запишу это в договор аренды.

Он ушёл к Воссу. На этот раз последнее слово не требовало моего.

На следующий день я приехала к поместью пешком, чтобы Элиза не осталась без машины. Кинооператор ходил по западной террасе с маленьким прибором, измеряя свет. Восс переставлял людей, как мебель, и каждый раз объяснял зачем. Том показывал щиток и честно признавал, что две комнаты нельзя нагружать одновременно. Никто не притворялся, будто трещина на балюстраде является старинным очарованием: её пометили красной лентой и исключили из маршрута.

Я наблюдала час. Меня не попросили играть, но попросили подержать отражатель, пока ассистент закреплял стойку. Серебряная поверхность ловила солнце и направляла его на лицо актрисы. Стоило изменить угол ладони, и под глазами появлялась тень.

Внимание тоже было отражателем. Оно могло сделать лицо ярче, но не меняло того, что человек делал в кадре.

Вечером я достала из-под шкафа коробку. На крышке было написано «Зимние шали», потому что ни одна из сестёр не стала бы добровольно проверять зимние шали в сентябре.

В коробке лежали письма с отказами. Двадцать три.

Я всем говорила, что выбросила их.

Первая проба была восемь лет назад, детская роль в гастрольной постановке. Меня не взяли, потому что я оказалась выше мальчика, который играл брата. Тогда я решила: существуют отказы, не имеющие отношения к таланту. Это помогало до тех пор, пока причины не начали повторяться — слишком яркая, слишком взрослая, недостаточно обученная, не умеет слушать партнёра, привлекает к себе внимание в массовой сцене.

Последнее звучало почти как похвала. Я сделала его таковой.

На кухне Элиза составляла новый график лавки. После сентябрьского кризиса клиентов стало меньше, зато каждый разговор длился дольше: люди читали журнал согласия, задавали вопросы, иногда уходили. Адриан заходил после клиники, оставлял ей записи пациентов и задерживался ровно настолько, чтобы ужин переставал выглядеть случайностью.