Книга Корица, вино и немного желания, страница 41 – Элис Рид

В ресторане набережной бутылки стояли в кладовой между мешками муки и ящиком лука. Повар не хотел пускать нас без владельца. Я спросила, сколько стоит его соус, похвалила порядок на полках и позволила ему самому предложить проверить номера. Том наблюдал, как дверь открывается без приказа.

— Ты можешь уговорить человека на что угодно, — сказал он, когда мы остались внутри.

— Нет. Могу понять, кем он хочет выглядеть, и не мешать ему сделать полезную вещь в этом образе.

За дверью редактор уже диктовал наборщику исправленный заголовок.

— Это звучит опаснее.

— Только для людей, которые врут себе слишком скучно.

Я присела перед нижней полкой. Юбка натянулась на коленях; Том отвёл взгляд к списку с заметной задержкой. Удовольствие пробежало по мне тёплой искрой. Я не была обязана перестать наслаждаться его вниманием из-за магии. Была обязана не превращать его реакцию в доказательство выбора.

Нашлась одна бутылка нужной партии. Пробка была сухой, стекло холодным. Том завернул её в ткань и поставил в металлический ящик. Когда мы одновременно потянулись к крышке, наши пальцы не соприкоснулись: он остановился раньше.

Между нами осталось расстояние в ширину ладони. Я почувствовала его сильнее прикосновения.

— Ты всегда хотела уехать, — сказал Том, когда мы катили тележку по набережной.

— Я и сейчас хочу.

Колесо попало в выбоину. Мы остановились, вдвоём подняли тележку и только потом продолжили разговор.

— Знаю.

— Откуда? Ты отсутствовал три года.

Том толкнул тележку дальше, выбирая более ровный край мостовой.

— До этого я был рядом достаточно долго, чтобы помнить тебя без красного платья.

Он свернул к складу и придержал тележку на выбоине.

— Очень последовательный мужчина, — сказала я.

Я засмеялась, прежде чем успела остановиться.

В «Чайке» мы сверяли номера бутылок. Том помнил, как я играла дерево в школьном спектакле и отказалась стоять неподвижно, потому что «у дерева есть внутренняя жизнь». Помнил первую поездку на пробы. Не произносил ни одного требования.

— Почему ты не спрашиваешь, что я чувствую? — сказала я.

— Потому что ты считаешь меня несвободным. Любой ответ станет ещё одним симптомом.

Тележка качнулась на мостовой; Том придержал ящик, не приближаясь ко мне.

— Удобно.

— Ужасно неудобно.

Он поднял ящик и понёс к пикапу. Я смотрела на его спину и ненавидела собственное желание приблизиться, потому что не знала, кому оно принадлежит: мне, составу или женщине, которой хотелось наконец быть выбранной.

У входа в «Орион» нас догнала ассистентка Восса.

— Мисс Морвейн? Наша актриса заболела. Нужен человек на одну короткую сцену сегодня. Продюсер видел вашу пробу.

Том поставил ящик.

— Иди.

— Мы не закончили.

— Вино подождёт. Съёмочная группа — нет.

Я ушла, не спросив, заколдованный ли мужчина только что дал мне самый разумный совет за неделю.

За кулисами «Ориона» не было места для романтических сомнений. Костюмерша измерила меня поверх блузки, назвала плечи «удобными для камеры» и выдала платье, которое пахло чужими духами. Помощник режиссёра объяснял движение, пока гримёр убирал блеск с моего носа. Никто не интересовался, достаточно ли я особенная. Им требовалось, чтобы я встала на отметку, не закрыла свет и запомнила одну реплику.

Я смотрела, как главная актриса повторяет короткий проход шесть раз. В первом дубле она опоздала к двери, во втором свет упал на лицо, в третьем скрипнул пол. Ни одна ошибка не стала приговором таланту. Съёмочная группа исправляла конкретное и начинала снова.