Книга Столица на краю империи, страница 107 – Ян Бадевский

Я присмотрелся к доберману. Пёс действительно сидел с важным видом, положив лапу на кожаную сумку, и делал вид, что читает газету. Очки держались на носу криво, но, кажется, это его не смущало.

— Я вообще-то в Никосии был, — сказал я. — Только что.

— Где? — переспросил гном.

— На Кипре.

Гном переглянулся с ящерицей. Та пожала плечами — насколько вообще плечами могут пожать существа без чётко выраженной плечевой кости.

— Не знаю такой станции, — сказал гном. — Кольцевая? Ветка на Сокольники?

— Другая страна, — пояснил я. — Государство.

— А-а-а, — протянул гном. — Ты, значит, из дальнего зарубежья. Бывает. У нас тут тоже недавно один из Канады приехал. Всё удивлялся, почему у нас метро ходит, а не лоси. Говорил, у них там лоси вместо метро. Я сначала не верил, а потом думаю — мало ли.

Поезд затормозил, двери открылись. В вагон ввалилась толпа. Рыцари в доспехах, женщина с головой медузы Горгоны (змеи шевелились, шипели, пытались кусать соседей), три клоуна с непомерно длинными носами и существо, которое я постеснялся разглядывать, потому что оно состояло из одних щупалец и глаз.

Гном ловко задвинул топор под лавку, чтобы никого не задеть.

— Час пик, — объяснил он. — Сейчас начнётся.

— Что начнётся?

Вместо ответа гном ткнул пальцем в потолок.

Я поднял голову.

Потолка не было. Там, где должен быть пластик или металл вагона, простиралось ночное небо, усыпанное звёздами. Огромная луна висела прямо над нами, такая близкая, что, казалось, можно дотянуться.

— Красиво, — сказал я.

— Ага, — согласился гном. — Дизайнеры постарались. В прошлом году ремонт делали, так всё небо прозрачным сделали. Говорят, бюджет освоили.

Поезд снова тронулся, и вместе с ним тронулись звёзды. Они поплыли назад, смазываясь в длинные светящиеся полосы. Кто-то из пассажиров зааплодировал.

— Пассажиры! — раздалось из динамиков. — Станция «Сновидения-2». Переход на линию «Бессознательного» и выход к морю фантазий. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Лабиринт Морфея».

Двери закрылись, и вагон резко дёрнулся. Гном схватился за поручень, ящерица выронила шаурму, доберман пролаял что-то нечленораздельное.

— Давно пора этот участок ремонтировать, — проворчала старушка. — Каждый день трясёт. При Морфее такого не было.

— При ком? — переспросил я.

— При Морфее. Прежнем начальнике линии. Он порядок любил. А этого нового — Гипноса — разве начальником можно назвать? Мышь летучая, прости господи.

Я решил не уточнять, почему мышь летучая — это оскорбление.

Гном вдруг пододвинулся ближе, понизил голос:

— Слышь, новенький. Ты это, поосторожнее тут. Вопросы лишние не задавай. Вид у тебя подозрительный.

— Чем это я подозрительный?

— Слишком настоящий, — сказал гном. — Остальные вон, — он обвёл рукой вагон, — понарошку. Спят где-то там, — неопределённый жест в сторону, — а здесь ездят. А ты… от тебя реальностью разит за версту.

Он понюхал воздух, сморщился.

— Аж глаза щиплет.

Я принюхался к себе. Ничем особенным не пахло. Обычный я. Пот, пыль, немного крови с разодранных ладоней. Хотя, нет. Ладони давно зажили.

— И что мне делать? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами гном. — Я тут вообще-то топоры точу. Это моя работа. Сплю и точу. Удобно: и делу время, и потехе час. А ты сам-то понял, что спишь?