Книга Столица на краю империи, страница 108 – Ян Бадевский

— В том-то и дело, — сказал я. — То сплю, то не сплю. Порошок какой-то нюхнул. Говорят, божественная пыльца.

Гном присвистнул.

— Ну ты даёшь. Это же штука сильная. Её сам Гипнос варит. Говорят, после неё можно так глубоко нырнуть, что не вынырнешь.

— Мне уже говорили.

— И кто говорил?

— Мастера. Сонные.

Гном резко отодвинулся, едва не свалившись с лавки.

— Ты с ними дело имел? — голос его дрогнул. — Слышь, я ничего не знаю. Я тут вообще случайно. Топоры точу и всё.

— Да не бойся ты, — успокоил я. — Они мне вечность обещали. В конструкте.

— Вечность? — гном побледнел так, что даже борода стала казаться светлее. — Это надолго.

Поезд снова затормозил.

Двери открылись, и в тамбуре я увидел знакомую фигуру. Патекатль собственной персоной. Стоял, прислонившись к поручню, и улыбался.

— Прокатишься? — спросил он. — Дальше интереснее.

Гном вжался в лавку, закрыл лицо руками. Ящерица забилась под сиденье. Даже доберман перестал делать вид, что читает, и тихо заскулил.

— А если не хочу? — спросил я.

— Хочешь, — ответил Патекатль. — Очень хочешь. Просто ещё не знаешь об этом.

Я встал, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу. Сопротивляться этому движению было так же бесполезно, как пытаться остановить дыхание.

За дверями вагона простиралось поле. Бесконечное, до горизонта, заросшее маками. Цветы покачивались на ветру, и каждый мак, казалось, смотрел на меня, моргал алым глазом.

Патекатль шагнул в поле, поманил за собой.

— Идём. Вечность ждёт.

Я обернулся. Поезд стоял на месте, двери всё ещё открыты. Из вагона на меня смотрели десятки глаз. Гном, ящерица, старушка, доберман, рыцари, медуза Горгона, клоуны, щупальцевое нечто. Все молчали, затаив дыхание.

Потом двери закрылись, и поезд умчался в тоннель, оставив меня одного на краю бескрайнего макового поля.

— Что дальше? — спросил я.

Патекатль указал на далёкие то ли руины, то ли остатки крепостной стены, то ли фундамент древнего сооружения. И растаял в воздухе.

Я сделал шаг, потом другой. Маки расступались передо мной, будто живые, и тут же смыкались за спиной, отрезая путь назад. Через минуту я уже не видел ни тоннеля, ни рельсов, ни даже намёка на то, что здесь когда-либо проходила железная дорога.

Только маки.

Бесконечные, красные, с чёрными сердцевинами-зрачками.

Они смотрели.

Всегда смотрели.

— Любопытные какие, — сказал я вслух, чтобы хоть что-то сказать.

Один мак качнулся особенно близко, и мне показалось, что я слышу шёпот. Неразборчивый, но настойчивый. Что-то вроде «сссюдааа» или «ссстой».

— Стою, — ответил я. — Дальше что?

Мак замолчал.

Я пошёл дальше.

Через некоторое время поле кончилось так же внезапно, как началось. Просто в какой-то момент я перешагнул невидимую границу, и цветы остались позади. А впереди…

Впереди был город.

Я остановился, пытаясь осмыслить увиденное.

Город был Самаркандом. То есть он был похож на Самарканд настолько, что сомнений не возникало. Бирюзовые купола мечетей, минареты, уходящие в небо, глиняные дувалы, узкие улочки, уводящие в лабиринт старого города.

Но были нюансы.

Первый нюанс обнаружился сразу за невидимой границей поля. Здесь стоял указатель. Самый обычный, дорожный, синий, с белой надписью. На указателе значилось:

САМАРКАНД — 0 км

БУХАРА — 300 км (или 300 лет, смотря как повезёт)