Книга Ствол и артефакт, страница 180 – Андрей Левицкий

Сначала руки, потом голова достигли пролома. Мне показалось, что, находясь внутри большого мыльного пузыря, я просунул голову сквозь его стенку. Что‐то неслышно лопнуло, пространство пошло рябью – текстура его изменилась, иными стали воздух и запахи… Я лежал частично внутри и частично снаружи, соединив своим телом разные места.

Картина за проломом стала размытой, нечеткой. Я дернулся, сгибая ноги, – голова и руки Медведя оказались с моей стороны. Позади него золотой свет бушевал, затапливая пузырь. Отпустив лом, я схватился за железяку, торчащую из рыхлой влажной земли, подтянулся вновь – и выволок Медведя по плечи. Он все еще сжимал рукоять ножа, хотя теперь казалось, что сталкер мертв: опущенная голова подскакивала на усеивающих землю камешках. Я повернулся, увидел, что держусь за погнутую автомобильную ось, обхватил ее обеими руками, прижался – и целиком выпал сюда.

Золотой свет взорвался, залив глубокую яму, на дне которой мы находились.

Я зажмурился. Потом раскрыл глаза – пролом исчез. Вообще все исчезло… Лежа в полной темноте, я захрипел, дергаясь. Тело горело, вибрировало от переизбытка адреналина, глаза вылезли из орбит, пальцы ходили ходуном, живот содрогался в мучительных спазмах.

Глаза стали привыкать к новому освещению, и в небе над головой медленно проступили звезды, свет их разлился вокруг. Сталкер рядом со мной лежал неподвижно – вернее, полсталкера – торс и голова без ног. В том месте, где его разделило напополам, был ровный запекшийся срез, никакой крови. Пальцы сжимали рукоять торчащего из моей ноги ножа.

В глубине обступившей меня темноты что‐то зашевелилось, раздался приглушенный лязг, скрип ржавого металла. Стены ямы состояли из земли и разнообразного мусора. И запах, запах! Специфический дух этого места не перепутаешь ни с чем.

Знакомый голос выругался, потом сказал:

— Химик?

Я с трудом разжал пальцы Медведя, отполз от него, стащил с плеча ремешок контейнера и лег на спину. Тело все еще била дрожь, хотя напряжение покидало его, уступая место боли. Куртка давно превратилась в лохмотья, зато от рубахи еще что‐то осталось. Кое‐как я расстегнул последнюю целую пуговицу и потянул края воротника в стороны. Поднял голову, скосив глаза.

В моей груди пылала «душа».

— Химик! – позвал Пригоршня чуть ли не жалобно. – Это ты?

— Здесь, – сказал я.

— А! Ранен?

— Как тебе сказать…

— Мы на Мусорке.

— Вижу, – пробормотал я. – Вернее, чую. Никита, слушай…

Он завозился, должно быть, пытался встать.

— Чего?

— Я думал, ты мертв. Марьяна тебе три пули в хребет всадила.

— Не в хребет, Андрюха. У меня ж контейнер на спине. Не такой здоровый, как у тебя, но все равно… Если б она из чего посерьезней стреляла, тогда ладно, но «тэтэшник»… Э, а ты свой контейнер не потерял? – вдруг забеспокоился он.

— Нет. Но артефактов там не так много осталось, как хотелось бы.

— Ничего, разберемся.

Я запахнул рубаху. «Душа» – редкий и дорогой артефакт. Я прилепил его себе под сердце, когда лежал за столом возле управляющей автоклавами электронно-вычислительной машины, перед тем как вылезти оттуда и выстрелить в брюхо пса‐пулеметчика. Без «души» я бы не смог скакать по всем этим лестницам и каменным полкам, носиться на мотоцикле, объезжая препятствия, да еще и паля в гоблинов, волочь за собой Медведя, вонзившего нож мне в бедро, не смог бы бегать с обожженными ногами…