Книга Чёрный ратник 6, страница 77 – Макс Гато

Дверь была открыта.

Внутри пахло дымом, сухими травами и старым деревом. Свет падал через два узких окна и через дыру в кровле над очагом. Вдоль стен тянулись полки, а на полках лежали вещи: ножи, кольца, детские игрушки, гребни, обломок меча.

У очага сидел старик. Он был очень стар и очень худ, в простой рубахе до пят, подпоясанной верёвкой. Волосы белые, редкие, борода до груди. Руки лежали на коленях, и кисти у него были крепкие.

Когда я вошёл, он повернул голову. Глаза у него были молочно-белые. Оба. Он выглядел так, как и описывал его Ефим.

— Проходите, — сказал старик и указал на лавку у стены. — Садитесь, гость дорогой. Обогрейтесь у огня, с вас вон вода течёт.

Он поднялся с удивительной для его лет лёгкостью и пошёл к очагу, не касаясь стен и ничего не задевая.

— Простите, что не встретил, как подобает, — продолжил он, подкидывая полено. — Я слыхал шум с площади, да ноги мои теперь ходят не так скоро, как хотелось бы. Стало быть, вы от нового барона. Весть-то до нас дошла ещё третьего дня, только я вас так скоро не ждал.

— Я не за беседой пришёл, отец Николай, — отозвался я. — Мне нужна книга с записями о Тарусиных.

Старик выпрямился и повернулся ко мне.

— Что ж, — сказал он без всякого удивления. — Книга у меня есть. Одна такая, и другой не будет.

Он пошёл вдоль стены, ведя пальцами по краю полки, и остановился у дальнего конца.

— Занятно, — проговорил он, шаря на полке. — До вас сюда за ней уже приходили. Года два тому назад, а может, поболе, память моя нынче путает. Человек пришёл, и от него магией веяло. Магией и смертью, я это различаю лучше, чем лица. Я ему показал то же самое, что покажу вам. Он ушёл довольным.

— И вы не отдали ему книгу? — спросил я.

— Нет, — старик покачал головой. — Он и не просил. Смотреть смотрел, а с собой не унёс.

Старик вытащил с полки что-то тяжёлое, обернулся и провёл рукавом по обложке, сбивая пыль.

— Родовая летопись Тарусиных, — объявил он.

Книга была большая, в потрескавшемся кожаном переплёте, с медными углами, позеленевшими от времени. Корешок треснул, и его подшили заново, грубо, суровой нитью.

— Со дня, когда первый из них поставил здесь дом, и до дня, когда последнего снесли на костёр, — сказал отец Николай с заметной грустью в голосе. — Всё, что было, в ней записано. Рождения, смерти, свадьбы.

Он протянул книгу мне.

— Я забираю её как барон этой земли, — сказал я.

— Так и берите, ваше благородие, — старик пожал плечами. — Она ведь не моя. Она этой земли, а земля теперь ваша. Читайте на здоровье.

Я взял книгу. Она была тяжелее, чем выглядела.

Отнёс её к окну, где света было больше, положил на подоконник и раскрыл ближе к концу, где страницы желтели сильнее всего.

Почерк был мелкий, ровный, с наклоном. Я вёл пальцем вниз по странице и читал. И дошёл до последнего поколения.

Пальцы сами сжались на краях переплёта, и старая кожа скрипнула под ними. Чёрная аура шевельнулась внутри и пошла наружу, к рукам, и мне пришлось усилием загнать её обратно.

За спиной отец Николай негромко произнёс:

— Стало быть, вы, ваше благородие, нашли, что искали.

Мне пока было не до разговоров.

Записи шли одна за другой, ровным мелким почерком, и последние страницы были заполнены плотно, без просветов.

Игнатий Саввич Тарусин, глава рода. Женат единожды, вдовец. Сыновья Пётр и Афанасий, оба преставились в один год, весной и осенью. Дочь Аграфена, померла ещё раньше, девицей.