Книга Чёрный ратник 6, страница 78 – Макс Гато

А ниже, отдельной строкой, той же рукой:

«Того же лета рождён младенец мужеска полу, Гордей, рождённый от Игнатия Саввича Тарусина и девицы Аксиньи, дворовой».

И год.

Судя по нему, прошло двенадцать лет с тех пор, как род пресёкся. От того года до нынешнего дня — двадцать четыре, может, двадцать пять лет.

Хвату же, насколько я знал от Ефима, было под сорок.

— Не совсем, — ответил я на повисшую в воздухе фразу Николая. — Старик, что стало с мальчишкой?

Старик у очага подкинул в огонь ветку, и та затрещала, прежде чем он ответил.

— Забрали его. Мать, Аксинья, померла родами, а растила его её сестра, тут же, в Озёрполе. Я его помаленьку воспитывал и грамоте учил, — в голосе Николая прозвучала улыбка. — Смышлёный был, любопытный. Всё спрашивал, отчего вода в озере стылая, а летом всё равно рыба идёт.

Я молчал и не мешал старику погружаться в воспоминания.

— Потом люди приехали, — вздохнул николай. — Той же осенью, как Игнатия Саввича снесли на костёр.

Старик повернул ко мне свои белые глаза.

— Я их не видел, глаза мои к тому времени уже отказали. Но стоял вот тут, у порога, слышал, как они с сестрой Аксиньи говорили. Недолго говорили. Потом дали ей денег, и она отдала мальчишку.

— Кто это был? — спросил я.

— Не назвались, — покачал головой он. — А вот запах я запомнил, ваше благородие. От них пахло так же, как от того, кто через два года пришёл за книгой. Магией и смертью. Одинаково пахло что от одних, что от других.

Я захлопнул летопись.

Гордей Тарусин. Двадцать пять лет. Он был забран двенадцать лет назад, сразу после того, как род пресёкся.

Значит, Хват врал с самого начала, по возрасту он не подходил никак. Но врал он не на пустом месте. Он знал про бастарда достаточно, чтобы сообразить, как этим воспользоваться.

А настоящий наследник моей земли ходил где-то живой. Или не ходил. Двенадцать лет в руках Ковена — это долго.

— Книгу я забираю, — сказал я, сунув летопись под мышку.

— Берите, — Старик кивнул и добавил, помолчав: — Только вот что. Ежели тот мальчонка ещё жив, ему тут никто не обрадуется. Ни Хват, ни вы, ни соседи ваши.

Я поднялся на ноги.

— Плохо это, — вздохнул Николай напоследок.

Я вышел из храма и пошёл обратно к площади.

Зарецкий встретил меня в переулке, в двух дворах от большого дома. Он сидел на корточках у чужого забора, приложив ладонь к земле, и поднялся, когда я подошёл.

— Есть руда. Три бочки, может, четыре, точнее не скажу через камень. В подполе, у северной стены, — он отряхнул колени и добавил, не дожидаясь вопроса: — Но не заряженная. Сырая. След от неё без всплесков, заряженная фонит иначе, её за версту слышно.

— Хорошо, — отозвался я.

— Только руду всё равно взорвать можно, — Зарецкий прикинул в уме. — Растолочь, ссыпать в горку, поджечь чем-то жарким, но с одной лучины горная руда не занимается. Четверть часа работы, может, чуть меньше, если они там все разом возьмутся и знают, что делают.

Меня этот срок устраивал.

— Я всё решу быстрее, — ответил я.

А затем направился к нашему переговорщику. Хлопов ждал меня у самой площади и шагнул навстречу, едва завидев.

— Ваше благородие, я говорил с ними через дверь. Требуют свободный выход всем восьмерым, оружие оставить при себе и трёх лошадей, — он выдержал крохотную паузу. — Иначе руду жечь грозятся.