Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 209 – Ласковый Звездочет

От чаши до костра — двенадцать шагов.

Двенадцать шагов.

Я лежал на полке, смотрел на это и очень отчётливо понимал, что если хоть один из них поднимет голову, всё кончится за десять секунд.

Тавво лежал рядом и не поднимал головы, и я, помню, подумал, что ставлю всё на слова семнадцатилетнего пацана, который четыре ночи пролежал связанным.

Ставить было больше не на что.

Мы пошли вчетвером: я, Акар, Тавво и один из четверых.

Двое остались на полке — не прикрывать, прикрывать было нечем, а чтобы, если нас возьмут, был кто-то, кто вернётся и расскажет.

Восемь шагов по наклонному камню мы шли, я думаю, минут семь.

Босиком. Прижавшись. По одному.

Я считал шаги, потому что всегда считаю, и досчитал до восьми, и потом ещё раз до восьми, потому что первый раз сбился.

Развилка была там, где он сказал.

Трещина в скале, из неё сочится — не бьёт, именно сочится, струйкой в мизинец, и уходит вниз по естественному жёлобу, вытертому за тысячу лет до гладкости.

А в полутора метрах выше, слева, — вторая щель.

Уходящая внутрь камня, вбок и вниз, в темноту.

И в ней стоит камень.

Я бы прошёл мимо сто раз.

Он был не «заткнут» и не «вставлен» — он был влит. Обычный серый обломок, притёртый по месту так, что снаружи он часть скалы, и щель вокруг него забита той же породной пылью, слежавшейся в камень. Полтораста лет.

Кто-то полтораста лет назад нашёл эту развилку, понял, что она значит, подобрал камень по месту и притёр его.

И рассказал сыну.

Акар опустился рядом на колени и стал его вынимать. Здоровой рукой.

Он ковырял его пальцами и ничего не мог сделать, потому что пальцами такое не берётся: там не за что взяться.

Он попробовал обожжённой — и я услышал, как он втянул воздух.

Я вытащил из-за пояса рукоять.

Всё, что осталось от ножа: рукоять и четыре сантиметра клинка с косым чистым изломом.

Я её таскал за поясом с полудня и не мог понять зачем — резать ею нельзя, колоть нечем, выбросить рука не поднималась.

Титан. Четыре сантиметра титана.

Не режет, не колет и никому не нужен. Зато не гнётся.

Я подсунул обломок под кромку камня и налёг.

Он вошёл на палец.

Я налёг сильнее и повернул — тем самым движением, которым днём выломал клинок, только теперь это было правильное движение, потому что теперь я его использовал не как нож, а как то, чем он стал.

Клин.

Камень пошёл на четвёртом заходе.

Он сдвинулся на полпальца, потом на палец, потом крякнул и просел, и Акар поймал его здоровой рукой и вытащил.

Это заняло, наверное, минуты полторы.

Полтораста лет — и полторы минуты.

Вода ушла сразу. Не постепенно. Сразу.

Струйка, которая тысячу лет шла вправо и вниз, дошла до открывшейся щели, качнулась — я это видел, я на неё смотрел в упор с расстояния в ладонь — и пошла влево.

Вся.

Внизу, в трёх метрах, жёлоб в чашу остался мокрым и блестящим. И сухим.

Я сидел на корточках у развилки и смотрел, как вода уходит в камень, и в эту минуту не чувствовал ничего похожего на торжество.

Я чувствовал что-то очень нехорошее.

Двести десять человек. Полтораста лет. Всё, что было на этом острове, — счёт, бирки, долги, дети, отданные за воду, четыре кучки могил на склоне за седловиной, отец Тиссы, — всё это стояло на одном сером обломке, притёртом в щель.

Полторы минуты.

Акар держал камень в руках.