Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 212 – Ласковый Звездочет

Один из отходящих обернулся.

Он не собирался драться. Он отходил.

Он просто обернулся и ударил копьём назад, не глядя, — так делают все, кто отступает, и это не мужество и не подлость, это рефлекс.

Кинт в этот момент вылезал на камень и был на четвереньках.

Акар стоял в двух шагах.

Он не должен был там стоять.

Я велел его тащить в щель, и его тащили, и он на середине пути упёрся, вырвался и пошёл обратно, и никто не смог его удержать, потому что он был глава дома и потому что двое, которые его тащили, были из его рода.

Он шёл не драться.

Он шёл за камнем.

Он положил его на плоское место у развилки — аккуратно, приметно, чтобы найти в темноте, — и это было правильно, пока мы стояли на верху жёлоба.

А потом нас обошли, и его потащили в щель, и на середине пути до него дошло, что камень остаётся на площадке.

Единственный на острове камень, пригнанный по месту сто пятьдесят лет назад. Тот, без которого вода не вернётся никогда — ни через трое суток, ни через год, ни при его сыне, ни при сыне его сына.

Он вырвался и пошёл его забирать.

Он его забрал.

Он дошёл до развилки, поднял камень здоровой рукой, прижал к груди и пошёл обратно, к щели, через площадку.

Через ту самую площадку, по которой в эту минуту отходили девять человек.

Кинт вылезал на камень в двух шагах от его дороги.

Он шагнул вперёд и толкнул Кинта плечом.

Плечом, потому что правой рукой он ничего не мог. Кинт ушёл вбок.

Копьё вошло Акару в бок под рёбра, слева, снизу вверх.

Он не упал сразу.

Он сделал ещё полшага, сел на камень и положил серый обломок на колени, и первое, что он сделал, — посмотрел, не выпустил ли.

Не выпустил.

Двенадцать ушли вниз.

Точнее — девять: троих мы положили.

Они отходили не в панике и не бегом. Они шли, огрызаясь, поддерживая двоих раненых, и ушли по тропе к гребню, и на гребне разделились, и часть пошла вниз к бухте, а часть осталась наверху.

Мы их не преследовали.

Мы взяли источник.

Мы отбили площадку, чашу, расщелину, тропу — всё, за что двадцать лет платили детьми.

Он не стоил ничего.

Тавво сидел на краю площадки и смотрел вниз.

Я подошёл к нему, когда уже стало сереть.

Он сидел, обхватив колени, и его трясло — не сильно, мелко, как трясёт от холода, только холодно не было.

Копьё лежало рядом.

Ему было семнадцать.

До этой ночи он в жизни никого не убил, и я в этом уверен, потому что на Саринте до той осени вообще никто никого не убивал.

А час назад он ударил взрослого мужика в горло, когда тот вылезал на жёлоб, и ударил чисто, и не дрогнул, и я тогда на это посмотрел и ничего не подумал, потому что было некогда. Теперь стало когда.

Я сел рядом.

Я не стал ничего говорить, потому что говорить тут нечего ни на каком языке, и особенно нечего на трёхстах пятидесяти словах.

Мы просидели долго.

Потом он сказал — не мне, вниз, в темноту:

— Он был у них третьим.

Я не понял и попросил повторить.

Он повторил и объяснил, и объяснение было такое, что я до сих пор не знаю, как с ним быть.

Тот человек, которого он снял на жёлобе, был один из тех четверых, что держали его четыре ночи.

Он его узнал.

Он его узнал сразу — там, в темноте, за секунду до удара, — и всё равно ударил, и ударил точно.

И теперь сидел на краю площадки и трясся.

Я его спросил — очень осторожно, потому что не знал, можно ли: