Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 206 – Ласковый Звездочет

Я опоздал на три минуты.

И я пять лет разбирал эту ночь на части и каждый раз находил, что действовал правильно.

Оценка была верная. Решение было верное. Работа была сделана быстрее, чем сделал бы кто угодно другой.

Ошибка была одна, и она была не в ту ночь.

Ошибка была в пяти словах.

«Держи, пока не позову».

Я построил приказ так, что выйти из него можно было ровно одним способом — через меня.

А я опоздал на три минуты.

Я стоял ночью во дворе сгоревшего посёлка и говорил двадцатидвухлетнему парню:

— До этого места. Потом уходи. Позову я или нет.

И заставил его повторить дважды. Пять лет.

Пять лет и одна фраза.

Вышли в половине четвёртого.

Мы разошлись по четырём направлениям от общего двора, и последнее, что я сделал перед тем, как уйти, — обернулся и посмотрел, как расходятся остальные.

Кинт — вниз, к берегу, с тридцатью.

Пращники — вверх, к тропе.

Тисса — к отверстию трубы за нижним рядом, с двенадцатью женщинами и с горшками, увязанными в тряпки, чтобы не звякали.

Мы — на восток, в обход, к валуну.

Сигналом к началу была не вспышка и не крик.

Ночь, зеркала не работают, а кричать нельзя.

Сигналом был огонь.

Мы выбрали дом — крайний целый на второй террасе, стоящий выше остальных, с целой крышей, — и на его крыше с вечера сложили сухую труху.

Кинт видел эту крышу от прохода.

Пращники видели её с тропы.

Я видел её от валуна.

Мальчишка должен был поджечь её, когда мы все займём места.

Я дошёл до валуна за сорок минут.

Пирри довела нас до него и ушла вниз, и ушла молча, и я на неё за это до сих пор благодарен, потому что если бы она заспорила ещё раз, я не уверен, что настоял бы.

Мы залегли у входа в щель.

Акар лежал рядом, дышал через раз и держал обожжённую руку на весу.

Я лежал и смотрел вниз, на посёлок, туда, где над второй террасой должна была подняться крыша.

И вот в эти минуты, лёжа лицом в холодный камень и ничего не делая, я в первый раз за двое суток остался без работы.

Голова у меня в такие минуты идёт куда попало, и в ту ночь она пошла туда, куда я ей полтора месяца ходить запрещал.

Три числа. Пятое июля. Тридцать метров глубины. И щель в скале, из которой шёл ровный холодный свет без источника.

Я лежал у другой щели в другой скале, в двух тысячах пятистах лет оттуда, и очень отчётливо понимал, что за всё это время ни разу — ни разу — не попробовал сесть и разобрать ту ночь так, как разбирал шнур, счёт и жёлоба.

У меня всё время были дела.

Дела были настоящие. Просто человек, у которого всегда есть настоящие дела, никогда не садится за то единственное, чего он боится.

Я тогда себе пообещал, что сяду.

Сел я через два года.

А потом наверху, над нами, двое пошли к развилке.

Я их увидел сразу, потому что смотрел вверх каждые двадцать счётов: двое из двенадцати отделились от огня и пошли по площадке вбок и вверх — туда, где расщелина и жёлоб.

Не за водой. За водой ходят к чаше, а чаша была ниже и левее.

Они шли смотреть, откуда она берётся.

Я толкнул Акара локтем и показал.

Он посмотрел, и я в темноте не видел его лица, но услышал, как он перестал дышать.

Шестидесятилетний старик просидел день на кренящейся варде и объяснял им, почему выгоднее договориться, а не резать. Он объяснял обстоятельно, стараясь, чтобы поняли. И где-то на середине этого объяснения он сказал им, что воду тут можно потерять — не назло, а в доказательство.