Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 192 – Ласковый Звездочет

Сорок с лишним человек: женщины, подростки и трое раненых, которые не могли драться, но могли передавать горшок. Триста метров подъёма. Четыре часа.

Морской водой мы обливали стены и остатки крыш на границе разрыва, и без неё мой разрыв в три дома не удержал бы ничего, и я это знаю точно, потому что он и не удержал.

Разрыв не удержал в третьем часу.

Он держал до этого нормально: огонь дошёл до разобранных домов, погулял по краю и стал жрать балки, которые мы свалили внутрь.

А потом занялась четвёртая крыша за разрывом — та, что стояла ниже, — и занялась она не от огня.

Она занялась от искры.

При штиле искры идут вверх и падают обратно, и я это знал и посчитал, и посчитал неправильно.

Я считал по расстоянию: три дома — это шагов сорок, а искра сорок метров не пролетит.

Она и не пролетела. Её подняло.

Над горящей террасой в тот час стоял такой жар, что воздух шёл вверх столбом, и этот столб тянул искры и клочья горящего тростника метров на двадцать вверх — а потом они остывали, теряли подъём и падали куда попало.

Одна упала за разрывом.

Мы тушили её руками.

Руками — это не образ: мы сбивали занявшийся тростник мокрыми шкурами, а те, у кого шкур не было, били по нему ладонями и топтали ногами, потому что на крыше нельзя размахнуться и потому что вода была внизу, а огонь наверху.

Я в тот раз обжёг обе ладони, и это была ерунда по сравнению с тем, что было у других.

Мужику из нижнего ряда, которого звали Му́рро и который лез первым, обвалившейся жердью прижало руку к горящему тростнику и держало секунд шесть, пока мы её не подняли.

Кисть он сохранил. Пальцы — три из пяти.

Он потом всю жизнь вязал сеть одной рукой и делал это, кстати, быстрее многих.

И вот тогда снизу пришла первая цепочка с морской водой.

Пришла она не через час и не «потом», а тогда. Двадцать горшков подряд, из рук в руки, и мы вылили их на ту крышу и на две соседние, и на этом всё кончилось.

Если бы Тисса вылила питты на час позже, я бы сейчас писал другую главу.

А вывела людей она ещё раньше, до всего этого.

Восемнадцать человек, которые накануне не поверили, что надо уходить. Она их не уговаривала: обошла восемнадцать домов и в каждом сказала одно и то же — горит верх, идёт вниз, встали и пошли.

Двух старух пришлось выносить.

Кинт держал берег.

Связи со мной у него не было почти три часа.

Мои гонцы бегали, но бегали они по улицам, где ходили четырнадцать, и двоих из шести перехватили — не убили, к счастью, но напугали так, что один потом неделю заикался.

Я не знал, что происходит внизу.

Он не знал, что происходит наверху.

Он сделал ровно то, что мы проговаривали неделю.

Он не пошёл ко мне.

Он не отдал проход.

Он не стал ничего изобретать.

Он стоял в трёхшаговом проходе у берега со своими тридцатью, менял их вразнобой — он сам додумался до этого, независимо от меня, часа через полтора после того, как до этого додумался я наверху, — и держал.

Семьдесят человек ходили на него шесть раз.

К полудню у них кончилось желание.

Это, кстати, обычная штука, и я её видел много раз: атака, повторённая шесть раз с одинаковым результатом, ломает не тело, а голову.

Люди перестают верить, что вообще можно пройти.

К полудню семьдесят человек сидели на галечнике у своих разбитых лодок и не шли никуда.