Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 191 – Ласковый Звездочет

Жердь в этот момент осела.

Клинок зажало между жердью и балкой, и вся нагрузка легла ему поперёк.

Титан прочный. Титан не ржавеет, не тупится и держит нагрузку вдоль.

А поперёк он не гнётся. Он ломается.

Звук был короткий и тихий. Щелчок.

Я даже не сразу понял, что произошло.

Потом посмотрел на руку и увидел, что у меня в руке рукоять и сантиметра четыре клинка с косым, очень чистым изломом.

Остальное осталось в крыше.

Я сидел на разобранной крыше горящего посёлка и держал в руке обломок.

Чуть больше двух месяцев на этом острове.

Из-за этого ножа меня чуть не зарезали в первый день. Из-за него Акар выстроил всю комбинацию, чтобы посадить меня при воде. Из-за него в круг во дворе вышел человек, которого я потом положил за восемь секунд.

Три медных кинжала на двести десять человек, и мой был лучше всех трёх вместе взятых, и это все знали, и это было половиной моего веса на острове.

Он сломался, потому что я подсунул его под верёвку и дёрнул не в ту сторону.

Не в бою. Не в схватке. Не в героическую минуту.

На хозяйственных работах.

Я тогда, на крыше, посидел секунды три, сунул рукоять за пояс и стал резать дальше обсидиановой пластиной Туло.

Она садилась с третьего раза.

Я срезал ею оставшиеся двадцать четыре привязки, и это заняло вчетверо больше времени, и я эти четверть часа потом вспоминал очень часто.

Разрыв мы сделали.

Три дома, разобранных до стен, между горящей террасой и следующей.

Верхнего ряда после того дня, по сути, не стало. Из двадцати двух дворов одиннадцать сгорели дотла, три мы разобрали сами, а остальные простояли зиму без крыш, с обугленными балками, и в них жили, потому что больше было негде.

Нижний ряд не сгорел.

Двадцать восемь домов, в которых люди прожили потом ещё зиму, весну и всё остальное.

Тиссу я увидел ближе к полудню, и увидел я её в ту минуту, когда она делала самое умное, что было сделано на острове за те сутки.

Я спускался с разобранной крыши и посмотрел вниз, на улицу нижнего ряда.

Там стояло десятка полтора женщин, и они выливали воду.

Питты нижнего ряда. Все целые, какие были, штук сорок. Их выносили из домов, наклоняли и лили на землю, и вода уходила в пыль и в щели между камнями, и её было столько, сколько я не видел в одном месте ни разу за всё время.

Я слетел с крыши и побежал вниз, и по дороге я — говорю как было — успел подумать про измену.

Не про глупость — про измену.

Потому что вода на этом острове — это не вода. Это счёт, власть и жизнь, и человек, который выливает сорок питт в день, когда чужие сидят у чаши, делает это не по недомыслию.

Я добежал и заорал.

Я заорал на неё при пятнадцати женщинах, на своих трёхстах словах, и слова у меня были короткие и все не те.

Она выпрямилась, посмотрела на меня и не ответила.

Она просто показала рукой — сначала на пустую питту у своих ног, потом вниз, на бухту, потом опять на питту.

И пошла дальше выливать.

Я стоял посреди улицы и секунды четыре был самым глупым человеком на Саринте.

Сорок питт с водой — это сорок питт воды. Из них до огня долетает пол-литра с горшка, и я это уже проверил и уже выбросил на этом семь человеко-часов.

Сорок пустых питт — это сорок вёдер, в которые можно набирать море.

А море внизу, в двухстах метрах, и его бесконечно много.

Она поняла это раньше меня. Я не знаю, когда именно, но точно раньше — потому что, когда я туда добежал, у неё уже стояла цепочка от воды.