Книга Корпоративный Морок: Норма пребывания в Конторе, страница 62 – Антоний де Крупе

— А у него такая щель между зубов, что ими расчесываться можно!

Хулиганы схватились за животы, давясь хохотом. Кольцо вокруг Серёжи сомкнулось. Бежать было некуда.

— О, благодарю вас, граф Гребешков, что вернули мне моего пса — вы так любезны! — Хулиган сорвал кепку, изобразил издевательский викторианский поклон и молниеносно выхватил щенка из рук мальчика. Он накрыл Бима кепкой, прижал к себе и выскочил из круга. Его подручные тут же сузили кольцо.

— Отдай, Сиделкин! Как тебе не стыдно! Ты старше меня на два года! Отдай мою собаку, бандит! — Серёжа рванул вслед за ним, но «Ежик» с силой толкнул его двумя руками в грудь, а тот, что без веснушек, дернул за ранец.

Серёжа задышал часто, гневно, раздувая ноздри. Обидчикам на миг показалось, что из него, как из рассерженного существа, идет пар.

— А ну стоять, дракон ты карликовый, или прибью! — крикнул тот, что без веснушек, занося кулак над Серёжей.

Мальчик смотрел в спину Сиделкину, который вот-вот должен был скрыться за поворотом вместе с Бимом. Он попытался вырваться снова, но его начали швырять друг другу, как «горячую картошку», отталкивая руками. Серёжа упал на колени, пытаясь выползти из круга по пыльной земле. Тогда веснушчатый стал бить его под зад — не больно, но унизительно, заходясь в смехе. Его место занял «Ежик», за ним — третий. Серёжа перестал бороться. Он замер в пыли, не желая ни вставать, ни ползти. В этот момент первые тяжелые капли дождя упали на землю, прибивая серую пыль к его школьной форме.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО: ЭМИТЕНТ-ИЗОЛЯЦИЯ (Часть 1)

Да что-б меня! А, где я? Изолятор «Ось», двадцать второй этаж. Одна из шести моих квартир. Фух, цел: руки, ноги, голова. Ах как сердце стучит. 202 удара в минуту на часах — сейчас выскочит. Свет! Я сказал свет! Включился. Панорамное окно не зашторено, свет! Да свет же, я сказал! Выключился. Шторы. Шторы ну. Да Шторы — шторы! Закрываются, сейчас. Свет! Включился. Бим… мой Бим. Давно было. Как вчера. Хух, нужно говорить, доктор говорит, что нужно говорить. Говорит, это просто атаческая панека, фуй ты ж, паническая атака. Я поговорю, а как пройдет перестану. Нужно встать. Зеркало. Чего ж я такой взъерошенный, а? А, — били. Не больно били, но поджопники давали и было гадко. Яй, как гадко. А я что им сделал? Сиделкин этот. Тридцать два, нет тридцать три года прошло, а я все помню.

Мама, а мама как расстроилась, я ведь домой без галстука пришел, уже третий раз за год. Она говорит: «Ты особенный, вот они и задираются — тоже хотят такие золотые кудри. А ты прическу сменить хочешь. Сменишь, то они победят. А победят не потому что ты сменил прическу, а потому, что у тебя больше такой прически не будет. А они дальше тебя будут задирать. Какое карате, какие драки, оой … ты что, у тебя мать актриса театра, отец, кем бы он ни был интеллигентнейший и мягкий человек. А что фамилия, сынок. Они и фамилию такую хотят, дворянскую, а ты думал. Почти как в Онегине Пушкина, там был Петушков, а ты Гребешков — это даже еще и величественней. А щель в зубах что? Вот у меня такая же, и у бабушки твоей такая же. Это у тебя от нас, сынок, по женской линии. Нашу щель между зубов еще со времен Николая I в Петербурге знают. Да. Твоя пра-пра-пра-пра-пра бабушка с самим Императором два года подряд на маскараде танцевала. Да. И кадриль, да, и вальсировала, а ты думал.» Посидел я, успокоился. Она меня в парк завтра позвала, как раз девятое мая. После театра, конечно же. И в парке гуляли — сладкую вату ел. И в театре был, бутербродик с икоркой в антракте, да. Она там партизанку играла, целовались они там в палесском лесу с белорусом. Он пошел по пути Багратиона, фашистскую нечисть давить, а она ждала, ждала — да не дождалась. Прям как папу моего. Да это тут при чем? Тридцать три года прошло, а ничего — все помню как вчера. Воды мне, воды. Не лезет в горло. А что, думаешь на этом закончилось, мама? Думаешь от меня отстали?