Книга Мизанабим, страница 64 – Дарья Райнер

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят – с кружевными оборками по краю подола и рукавов. На плечи наброшена вязаная шаль – слишком большая для девочки, явно принадлежащая матери.

— Ну, что смотришь? Никак вы к ночи не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

— Спасибо, – выдыхает Умбра.

— Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

— А почему не ушёл?

— Матушке должен. Как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

— Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

— Не говори так. Должен быть кто-то, кто тебя помнит.

— Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает с досадой. – Теперь есть ты.

— Я ведь имени твоего не знаю.

Девочка размышляет. Хмурит лоб. Буравит гостью неживыми глазами.

— Ясвена. Матушка говорила, отец был родом из Сурда, восточной про-вин-ции, – по слогам деловито проговаривает она.

— Да, знаю, – кивает Умбра, – это далеко, на континенте. Вторая по размеру часть империи.

— Так ты не глупая, что ли?

Если бы перед ней стоял живой ребёнок, она бы рассмеялась.

— Глупая. Но кое-что знаю. Наши имена похожи: я Невена.

— И что это значит? Мне говорили, что «ясва» – это слёзы. Я долго плакала, когда родилась… и матушка решила так.

Умбра качает головой.

— Моя мама умерла в тюрьме, я её не помню. Некому было объяснять. Я выбрала другое имя, – говоря, она осторожно приближается к столу, – и другую семью.

Умбра отводит взгляд от Каллимы, распростёртой на полу. Она лежит лицом вниз, густые чёрные кудри укрывают плечи беззвёздным покрывалом.

Она понимает, почему длится разговор: маленькой хозяйке здесь попросту скучно – одной или в окружении других скованных, немых за давностью смерти. Ей, как и всякому ребёнку, нужна компания. Как Вязге тому же… Перед глазами всё ещё стоят его острые глаза и оберег, зажатый в пальцах.

— Ясвена, – начинает она, думая, как не разгневать девочку, – можно мне взять несколько вещей?

— Из дома? Ты что, глупая воровка? – Каблучок стучит громче прежнего.

— Нет! Вернее, да… Моя семья – мы называем себя братством – иногда крадём у богатых людей, чтобы выжить. У нас нет семей, только мы… друг у друга. В город пришла болезнь, а тут, – она указывает жестом на ящички, – должно быть лекарство.

— Самозванка сказала? – Ясвена фыркает. Она движется от стены к стене, пританцовывая, легко, будто не касаясь половиц, но башмачки чеканят ритм: тук-тук, тук-тук-тук…

— Она была моей подругой. Не стала бы врать.

Танец обрывается.

— Глупая. Не с теми дружишь. Ничего не получишь! А узнает матушка – явится тотчас и душу вынет. Вот так! – Она распахивает шаль на груди, и Умбра немеет. По белой некогда сорочке расползается пятно засохшей крови. Клетка рёбер сломана: там, где должно быть сердце, – пусто. Прямо сквозь плоть на краю раны продета булавка: брошь в виде пятилистника сирени свисает на лоскуте кожи.