Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 6 – Мара Евгеника

Это работает. Почти всегда.

Комплименты — слабое место моей жены.

Глаза Маринки чуть теплеют. Но…

Сдаваться она не собирается.

— А жена Иванова видела тебя у ларька с шаурмой. Ты шаурму жрал, а не цветы покупал.

Вздыхаю. Вот она, агентурная сеть. У моей жены осведомители в каждом торговом павильоне, в каждой очереди в поликлинике.

Ленка Иванова, сучка, стукачка старой закалки.

— Я купил шаурму, потому что с утра не жрал, — говорю спокойно. — А цветы — в другом месте. Хочешь, чек покажу?

Маринка мнётся. Понимает — тупик. Но…

Выходить из него с миром не собирается. Это не в её правилах.

— Ты мне зубы не заговаривай, Мамонтов.

Жена тычет мне в грудь наманикюренным пальчиком.

— Я знаю, что ты хитришь и изворачиваешься. Я всё про тебя знаю. Бабы об тебя глаза ломают…

— Марин… Не хероборь…

— Молчи! Я чувствую! У тебя взгляд другой, ты на меня не так смотришь...

— Я смотрю на тебя так же, как и много лет назад, — перебиваю я. — Просто ты, Маришка – залупышка, ищешь повод для скандала, чтобы я тебя потом трахнул со всей злости, — последнюю фразу шепчу ей на ухо, надеясь завершить ее выступление.

— Я ищу правду! — шипит моя змеючка. — А ты, Мамонтов, мне врёшь!

И тут у Марихи срывает стоп-кран.

Она мечется по кухне, размахивает руками, перечисляет все мои грехи от улыбки однокласснице на катке, когда мне было пятнадцать, а ей десять. И до того, что я не так посмотрел на мать одноклассника Платона на родительском собрании на прошлой неделе.

Я слушаю. Молчу. Жду, когда схлынет ее словесный понос.

Знаю этот механизм: если дать Маринке выговориться, через минут десять она устанет и можно будет дышать. Но...

Сегодня что-то не так. Смотрю на неё — на эту взъерошенную, прекрасную, безумную женщину — и вдруг ловлю себя на мысли: а что, если она права?

Не в том смысле, что у меня есть баба. Бабы нет. Ни одной…

А в том, что я действительно устал.

Устал оправдываться. Устал доказывать, что я не верблюд. Устал от этого вечного морального трибунала.

— Мам, а папа пришёл? — раздаётся из гостиной голос Ильи.

Маринка замирает на полуслове.

Смотрит на меня, на дверь в гостиную, снова на меня.

Взгляд мгновенно меняется — из разъярённой тигрицы в мать семейства.

— Пришёл, пришёл, — отвечает она уже спокойнее. — Идите руки мыть, ужинать будем.

Дети галдящей толпой несутся в ванную.

Маринка поправляет фартук, бросает на меня последний уничтожающий взгляд и возвращается к плите.

— Накрывай на стол, — бросает через плечо. — Раз уж явился.

Я усмехаюсь. Беру тарелки.

Это наш ритуал.

Скандал — примирение — ужин. Или наоборот. Порядок не важен.

Важно, что мы всё ещё вместе.

Через пять минут вся наша орава сидит за огромным столом. Маринка разливает соус, следит, чтобы всем достались самые румяные пирожки.

Машуля проснулась и теперь сидит у меня на коленях, тыкая пальчиком в тарелку и требуя, чтобы я кормил её с ложечки.

— Папа, а ты сегодня будешь нам истории рассказывать? — спрашивает Платон, отправляя в рот ложку.

— Да… Если вы быстро всё съедите и почистите зубы, — отвечаю с улыбкой.

— А можно не соус? — тянет Илья, с тоской глядя в тарелку.

— Можно, — строго произносит Марина. — Можно вообще без ужина. Хочешь?

Илья вздыхает и начинает есть.

Смотрю на них и чувствую, как внутри разливается тепло.