Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 5 – Мара Евгеника

И я не знаю, то ли это моя вечная паранойя, то ли предчувствие.

То ли я просто схожу с ума от любви к этому человеку.

Четыре года назад я его отпустила. И до сих пор не могу себе этого простить.

За окном вспыхивают фары.

Бросаюсь к двери. Но…

На полпути останавливаю себя.

Не побегу. Не покажу, что ждала.

Сделаю вид, что всё нормально.

Пусть думает, что я занята, что мне не до него.

Возвращаюсь к плите, помешиваю уже остывший соус.

Сердце колотится, как сумасшедшее. Гулко, сильно, бьет по вискам.

Слышу, как щелкает дверная ручка. И раздаются шаги в холле прихожей.

Его шаги. Я узнаю их из тысячи.

Сейчас он войдёт. Мой Савка. Моя любовь. Мой гадёныш. Мой огонь и моя вода.

И я устрою ему сцену. Потому что не могу иначе. Потому что любовь и ревность во мне — одно целое.

Потому что если я не выплесну это наружу, то взорвусь. Но…

Внутри, глубоко-глубоко, в самом тёмном уголке души, пульсирует мысль, которую я гоню прочь, но она возвращается снова и снова:

«А вдруг в этот раз тушить будет нечего?»

Савва

Стою на пороге собственного дома и слышу дыхание жены ещё до того, как открываю дверь. Уверен. Маринка ждёт.

Не у окна, не в прихожей — она ждёт каждой клеткой своего чуткого организма, припав ухом к детской рации и одновременно сканируя пространство на предмет моего опоздания.

Нажимаю дверную ручку в полной уверенности: сейчас вылетит птичка.

Точнее, фурия. Моя любимая фурия.

— Где тебя носит, Мамонтов? — из глубины дома раздаётся голос Маринки.

Даже не удивляюсь, что жена не вышла меня встречать.

Знаю — ждёт, когда я сам приползу и лягу ковриком у ее ног.

Захожу. Раздеваюсь. Вешаю куртку.

В доме пахнет пирогами и жареным луком.

Значит, день был адским, и жена выместила злость на тесте.

Окидываю из арки холла гостиную.

Двухлетняя Машуля спит в моем кресле. Остальная детвора, судя по гулу, залипла в телевизоре.

— Я спрашиваю, где тебя носит, Савва Андреевич?

Моя красавица появляется в проёме кухни.

Руки в боки, глаза мечут молнии.

Картина маслом — любимая женщина в боевой стойке.

— Привет, родная...

Опуская ответ на ее вопрос, подхожу и чмокаю Мариху в макушку.

Моя сладкая «овниха» пахнет ванилью, шоколадом, детьми и сексом.

— Задержался на объекте. Подрядчик нахероборил. Крыша потекла. Пришлось самому с парнями подниматься наверх.

— На объекте ли, Сав?

Маринка щурится, как кошка перед прыжком.

— Я звонила прорабу. Мне сообщили, что ты уехал два часа назад.

Бля. Попал.

— Есть такое. Поправка на пятничный трафик, милая. И еще... Я заехал в бутик, купил цветы.

В подтверждение своих слов достаю из-за спины букет, потому что знал, чем все это кончится.

— Хотел сюрприз сделать. Вот…

Марина смотрит на цветы. Потом на меня. Потом снова на цветы.

В голове моей малыхи сейчас работает следственный комитет: проверяет алиби, ищет нестыковки, прощупывает почву на наличие лжи.

— А продавщица в магазине тебе, значит, цветы заворачивала. Да, Савчик? — медленно цедит жена. — Молодая? Красивая? Улыбалась тебе, наверное? Сиськами поди еще светила?

Слушаю молча.

Потому что если скажу «нет», Марина не поверит. Если скажу «да», начнётся Третья мировая. Потому я просто стою и смотрю на свою любимую скандалистку.

— Только руки видел. Они заворачивали цветы для самой красивой женщины на свете. Я думал о ней. Потому мне было не до продавщицы.