Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 9 – Мара Евгеника

— Наглая.

— Твоя школа, — язвит жена, показывая мне кончик остренького языка.

Смеюсь и целую её снова.

Теперь по-другому — жарко, жадно, как после долгой разлуки.

Она отвечает так же, царапает спину, стягивает с меня футболку. Я срываю с неё халат, и мы наконец кожа к коже.

— Савва...

— М–м–м?

— Я тебя так люблю... сил нет.

— Знаю, малыш. Я тоже.

Провожу рукой по её телу — от плеча до бедра. Знаю каждую линию и отметинку.

Вот здесь, под грудью, шрамик. Маринка в детстве упала с велосипеда.

Здесь, на животе, растяжки — после каждого ребёнка целовал их, говорил, что это её боевые награды.

Здесь, на внутренней стороне бедра, родинка в виде сердечка. Смешная.

— Что ты там смотришь? — шепчет жена.

— Любуюсь.

— Извращенец.

— Твой извращенец.

Сначала вылизываю ее. Делаю все так, как мы любим оба.

Потом вхожу медленно, чувствуя, как она выгибается, как хватает ртом воздух, как сжимает мои плечи.

Мы двигаемся в темноте, как одно целое.

Стоны она прячет в моём плече, чтобы дети не услышали. Но…

Я чувствую вибрацию, чувствую, как дрожит её тело.

— Сильнее, — шепчет она. — Савва, еще сильнее.

Я ускоряюсь. В голове — ни одной мысли, только она, только наша близость.

Её запах, её вкус, её сдавленные крики, её ногти на моей спине.

Мы летим в пропасть вместе, и это лучшая пропасть в моей жизни.

Маришка кончает первой — резко, выгнувшись дугой, закусив губу до крови.

Ловлю её крик ртом и проваливаюсь следом, чувствуя, как мир схлопывается до размеров её тела.

Мы лежим в темноте.

Я — на спине, она — у меня на груди. Чертит пальцем узоры на моей коже.

Глажу её по волосам, по плечам, позвоночнику, бедрам. Тишина. Та самая, ради которой я готов терпеть ее забубоны.

— Савва?

— М–м–м?

— Просто не ври мне, — шепчет она в темноту. — Никогда. Слышишь? Лучше правду скажи, как есть…

— Слышу.

— Если ты мне соврёшь, я тебя убью. Прямо во сне. И в борще сварю. И скормлю собакам.

— У нас нет собак.

— Куплю специально.

Я улыбаюсь. Целую любимую макушку.

— Ты у меня еще тот боевой хомячок.

— Нет… Я сука… цепная, — поправляет она. — Ты сам говорил.

— Нет… Ты у меня «ЗОЯ» — змея особой ядовитости.

— Вот именно. Так что не ври, Мамонтов. Я всё могу простить, кроме вранья.

После слов Марихи у меня внутри всё обрывается. Если бы ты знала, Марина. Если бы ты знала.

Жена засыпает быстро.

Дыхание ее выравнивается, тело расслабляется, рука на моей груди тяжелеет.

Я смотрю в потолок и чувствую, как холодное, липкое чувство под рёбрами разрастается, заполняет грудную клетку, душит.

Завтра.

Завтра я должен сказать ей правду.

Смотрю на свою спящую красавицу.

На разметавшиеся по подушке волосы.

На безмятежное лицо, на котором ни следа от недавней бури.

Она такая красивая во сне. Такая беззащитная.

И я тот человек, который завтра эту беззащитность разорвёт в клочья.

Маринка вздрагивает, бормочет:

— Я всё равно тебя убью когда-нибудь, Мамонтов...

— Знаю, родная, — шепчу, целуя ее в висок. — Знаю.

Утыкаюсь носом в ее макушку. Закрываю глаза.

И в этот момент в кармане джинсов, брошенных на полу, вибрирует телефон.

Не хочу смотреть. Знаю, что там. Но рука тянется сама. Экран загорается в темноте, как приговор.

«Савва Андреевич, напоминаем, что завтра в 10:00 встреча с нотариусом по вопросу оформления…»