Книга Останься в моей памяти, страница 111 – Лия Султан

Проходит ещё одна неделя, а она всё ещё на искусственной вентиляции лёгких. И я уже признаюсь об этом дочерям. Они плачут, просят меня как-то отвести их к ней, но я бессилен. Наша семья всё ещё на карантине, да и в больницы никого не пускают. Мы просто ждём, и это неведение сводит с ума.

В эту ночь я снова не могу уснуть и снова думаю о ней. Что она видит сейчас, пока спит? Что ей снится? Чувствует ли она боль? Я бы хотел её забрать себе. Мне не впервой.

Ноги сами несут меня в гардеробную. Я здесь каждый день бываю, потому что приехал-то в джинсах и футболке, а всё осталось в квартире. Но Айла после развода упаковала мои вещи и отложила, поэтому сейчас надеваю то, что не забрал.

Все эти дни я одевался быстро, на автомате. Но сейчас мне хочется побыть здесь подольше, потому что я будто чувствую запах Айлы и её незримое присутствие. В гардеробной всё разложено по полкам, развешано на плечиках, разобрано по цветам и сезонам. Она любит порядок. Любит, когда всё лежит на своих местах.

Беру ту самую шёлковую сорочку, которую снял с неё перед тем, как её увезли в красную зону. Я постирал её, но всё равно слышу аромат, когда подношу мягкую, гладкую ткань к носу.

— Айла, — шепчу я.

Внизу, на полках, стоит её обувь. Туфли — её слабость. Лодочки, лоферы, кроссовки, сандалии, сапоги — все названия я знаю только из-за неё. Она выбирала каждую пару тщательно, советовалась со мной, спрашивала, идёт ли ей.

— Тебе всё идёт, — говорил я тогда.

— Ты всегда так говоришь, — смеялась она.

— Потому что это правда.

И я будто слышу её звонкий смех, пусть это только мираж. На сердце беспокойно и тревожно, шторм не стихает, а лишь усиливается, погружая меня в пучину отчаяния.

Утром я просыпаюсь в нашей общей кровати. Перевернувшись на другой бок, протягиваю руку и провожу ладонью по стороне, где она всегда спала.

С каждым днём становится невыносимо, и начинается новый марафон: работа, домашние дела, ожидание. Я наконец вижу, как много, казалось бы, незаметного она делала, а я перестал ценить. Как она держалась, пока я почти месяц был в коме и потом.

В этот день всё кажется таким же, как и раньше. Но к обеду, когда Медина зовёт за стол — а готовить теперь девочки стали вместе — у меня звонит телефон. Взяв его со стола, вижу, что это снова доктор.

— Пааап, — кричит из кухни Руфина.

— Я сейчас, — отвечаю ей и принимаю вызов. — Да?

— Здравствуйте, Хасан. Это из больницы.

— Да-да, я понял, — нервно сглотнул и прикрыл глаза, молясь как умею, всем богам. — Что-то с Айлой? Что?

Врач тяжело и устало вздохнул. Боже, я готов даже молиться на него, потому что сейчас именно от врачей зависит всё в этом мире и вся наша жизнь.

— Айла… пришла в себя. Она дышит самостоятельно.

Спасибо, Господи!

Заглушив двигатель, ещё несколько секунд просто сижу, не двигаясь, и смотрю на наш дом через лобовое стекло. Взгляд мечется от любимых окон с занавесками, которые она сама выбирала, к яблоням во дворе и качелям. Она ведь на них настояла, говорила: «Представляешь, как классно потом из этих яблок делать шарлотку, варенье и компот». Хотела ещё вишню посадить, да я затупил.

Делаю глубокий вдох и выдох. Такое чувство, будто мы вернулись не из больницы, а из какой-то долгой, далёкой войны.

Повернувшись корпусом назад, не могу сдержать улыбки. Айла уснула, прислонившись лбом к стеклу. На лице всё ещё медицинская маска. Волосы собраны небрежно, пряди выбились и спадают на виски. Она похудела настолько, что ключицы теперь сильно выступают и видны даже через тонкую ткань кофты.