Книга В тисках чужого выбора, страница 41 – Светослава Левкой

Слова вырываются раньше, чем он успевает их обдумать, — горькие, несправедливые в своей однобокости, потому что на самом деле давно уже не про Кристину, а про саму несправедливость принуждения, про годы, в которые у него не было права голоса в собственной жизни. Но сказаны они именно так — прямо, резко, без единой оговорки, которая могла бы смягчить их буквальный смысл.

И в этот самый момент, за долю секунды до того, как он успевает договорить, боковым зрением он улавливает движение у двери.

Он оборачивается — и видит Веру.

Она стоит на пороге, замерев, и лицо её меняется прямо на глазах: сначала недоумение, потом — стремительное, необратимое понимание. Никита видит, как что-то в ней рушится, обваливается изнутри, будто он собственными словами обрушил стену, которую она даже не подозревала, что придётся защищать.

— Вера... — вырывается у него, но она уже разворачивается и бежит вверх по лестнице, не оглядываясь.

Никита бросается следом, перепрыгивая через ступеньки, сердце сильно колотится. Он влетает в спальню секундами позже неё — она стоит у окна, спиной к двери, плечи напряжены, как будто окаменели.

Первое, что вырывается у него, — не извинение, а что-то похожее на защитный удар, инстинктивный, ещё до того, как разум успевает вмешаться:

— Вера! Зачем ты вообще подходила к кабинету?! Ты хоть понимаешь, в каком контексте мы это обсуждали?! Отец давно ведёт свою игру, я просто пытался его осадить!

Она не оборачивается. Не отвечает. Продолжает стоять неподвижно, глядя в окно, будто вообще не услышала ни единого слова.

— Ты вообще... — он делает шаг ближе, всё ещё на волне возмущения, — ты бы хоть спросила, прежде чем...

Он не договаривает — натыкается на стену. Тишина в комнате настолько абсолютна, что собственные слова вдруг начинают звучать чужими, нелепыми даже для него самого.

И тут его будто окатывает холодом узнавания: Зачем ты вообще подходила к кабинету — да он же обвиняет её в том, что она узнала правду, а не в том, что правда вообще существовала. Он слышит в собственном голосе ту же интонацию, с которой отец когда-то бросал ему «ты можешь идти» над расколотым королём, — то же стремление найти виноватого где угодно, только не в себе. Осознание бьёт сильнее, чем любой её ответный крик мог бы ударить.

Злость гаснет так же быстро, как вспыхнула, и на её месте проступает настоящий, холодный испуг.

— Вера, послушай, это не... — он уже тише, уже другим голосом, не зная, с чего начать, слова путаются, разбегаются в разные стороны, потому что как объяснить то, что даже сам он ещё до конца не осознал — что фраза, вырвавшаяся в гневе, была правдой только наполовину, только про прошлое, но никак не про то, что происходит с ним сейчас, рядом с ней, каждое утро за завтраком, каждую ночь в темноте их общей спальни. — Ты не так поняла, я имел в виду совсем другое, я...

— Не волнуйся, — говорит она тихо и очень ровно, не оборачиваясь, продолжая смотреть в окно. — Ты не потеряешь своё наследство. Но прежней жизни, как раньше, между нами больше не будет.

Каждое слово падает, как камень в стоячую воду, — и круги от этого удара расходятся так далеко, что Никита физически чувствует, как между ними за одну секунду вырастает стена высотой в целую жизнь.

Он хочет сказать что-то ещё — объяснить, вернуть, исправить, — но не находит ни единого слова, которое не прозвучало бы как жалкое оправдание. Он молча разворачивается и уходит — вниз, на улицу, в машину, только чтобы не стоять больше в этой ледяной и одновременно удушающей тишине.