Книга В тисках чужого выбора, страница 39 – Светослава Левкой

Физическая близость между ними случилась не сразу — оба, кажется, интуитивно понимали, что торопиться не стоит. Но когда это всё же произошло, Никита обнаружил то, чего никак не ожидал: с Верой оказалось легко. Не через силу, не по обязанности супруга, исполняющего формальный долг, — а с настоящим, живым притяжением, которое застигло его врасплох.

Она была внимательной, но не робкой; страстной, но без наигранности. В её прикосновениях чувствовалось то же спокойное достоинство, что и в остальной её жизни — она ничего не изображала, не пыталась понравиться или заслужить его расположение через постель. Просто была собой, честно, без остатка, — и эта прямая, обезоруживающая честность оказалась куда притягательнее любого продуманного кокетства.

Он замечает мелочи — то, как она поджимает под себя ноги за завтраком, кутаясь в кардиган, будто дом никогда не бывает достаточно тёплым для неё по утрам. Не спрашивая, не привлекая к этому внимания, он начинает приносить плед из гостиной и молча оставлять его на спинке её стула ещё до того, как она спускается вниз. Она никогда не комментирует этот жест — просто однажды утром он замечает, что плед уже лежит у неё на коленях, когда он входит на кухню, и что-то в этой безмолвной, привычной уже заботе отзывается в нём непривычным теплом.

Наутро после одной из таких ночей он лежал, глядя, как она спит рядом с растрёпанными волосами на подушке, и чувствовал что-то похожее на панику. Не от отвращения — от прямо противоположного. От того, что тело его, кажется, уже сделало выбор, который разум пока отказывался признавать.

Он не понимал ещё, что тело не лжёт так изощрённо, как разум, и что желание, которое просыпалось в нём каждый раз, когда Вера входила в комнату, было куда честнее всех клятв верности прошлому, которые он продолжал повторять себе по ночам.

По утрам Вера готовила завтрак — с той же внимательностью, с какой относилась ко всему. Сырники получались у неё безупречными, и Никита, спускаясь на кухню, каждый раз ловил себя на предвкушении — не только вкуса, но и того короткого момента, когда она поднимала на него взгляд, ещё сонная, но уже улыбающаяся. Он тогда обнимал её сзади, утыкался носом в шею, вдыхал запах её волос, смешанный с ароматом ванили и подрумяненного теста, и говорил одну и ту же глупую фразу: «Пахнет счастьем».

В одно такое утро, стоя вот так, обнимая её со спины, пока она переворачивает очередной сырник на сковороде, он вдруг с пугающей ясностью осознаёт: если бы кто-то сейчас спросил его, где он хочет оказаться через пять, десять лет, ответ пришёл бы мгновенно, без раздумий — именно здесь, на этой самой кухне, с этим самым запахом ванили в воздухе. Мысль эта одновременно греет и приводит в ужас, потому что ещё несколько месяцев назад он бы поклялся, что подобного ответа у него никогда не появится.

Он не лгал, произнося это. В те минуты счастье действительно казалось почти реальным, почти достижимым — если бы не тень Кристины, которая продолжала жить где-то на периферии его сознания, напоминая о себе редкими сообщениями, которые он всё ещё не находил в себе сил окончательно оборвать.

Он говорил себе, что это временно — что нужно просто время, чтобы полностью отпустить прошлое, прежде чем позволить себе признать очевидное: что-то настоящее рождалось прямо у него на глазах, в его собственном доме, с женщиной, которую он поначалу считал лишь ценой за сохранение своего положения.