Книга В тисках чужого выбора, страница 38 – Светослава Левкой

Матвея привезли в инвалидном кресле, укутанного пледом даже в тёплый день, и он держался до самого конца церемонии — улыбался, когда Никита надевал кольцо на палец дочери, и, кажется, в этот момент был по-настоящему счастлив, вопреки всему, что стояло за этим браком. Никита поглядывал украдкой на это исхудавшее, но искренне сияющее лицо — и на мгновение, вопреки всему цинизму последних недель, позволил себе поверить, что, может быть, участвует не только в сделке, но и в чём-то настоящем, ради чего действительно стоило облечь холодный расчёт отца в форму подлинного создания новой семьи.

После церемонии, пока гости — их было всего человек пятнадцать, самые близкие — поднимали бокалы за молодожёнов, Матвей подозвал Никиту к своему креслу коротким взмахом руки.

— Береги её, — сказал он тихо, и голос у него был уже совсем слабый, едва слышный сквозь звон бокалов вокруг. — Вопреки всему. Просто береги, потому что она этого достойна.

Никита кивнул, не находя в себе сил ответить хоть что-то.

Он умер две недели спустя.

Вера тогда ещё не знала — не могла знать, — что человек, за которого она вышла замуж по просьбе умирающего отца, сам оказался точно так же пойман в чужую волю, как и она.

Первые недели брака прошли для Никиты как в тумане — он двигался по расписанию, которое сам себе выстроил: работа, дом, вежливые разговоры за ужином, попытки быть тем мужем, каким его обязали стать. Внутри всё ещё сидела та самая — её смех, её запах, её голос, повторяющий его имя, — и первое время он был уверен, что так будет всегда: тело рядом с новой женой, сердце — там, откуда его вырвали силой.

Как же он ошибался.

Вера оказалась не той, кого он ожидал встретить. Он готовился к покорной, испуганной девушке, готовой на всё, лишь бы удержаться на плаву после смерти отца, — а вместо этого столкнулся с человеком спокойным, ироничным, с внутренним стержнем, который не сгибался, даже когда обстоятельства были откровенно не в её пользу. Она не устраивала сцен из-за его задержек на работе. Не требовала внимания, не жаловалась на холодность, которую он, чувствуя вину, порой всё же позволял себе проявлять. Она просто жила рядом с ним — достойно, с тихим тактом человека, который сам многое пережил и умеет уважать чужую боль, даже не зная её причины.

Первые дни он злился на неё — иррационально, несправедливо, но злился. Каждый раз, когда она входила в комнату спокойная, собранная, ни на что не жалующаяся, что-то в нём сжималось от глухого раздражения: она была не той. Не той, что могла часами спорить о живописи, размахивая руками, забывая обо всём на свете. Вера казалась ему тогда просто удачно подобранной декорацией для отцовской сделки — идеальной именно потому, что была слишком правильной, чтобы быть настоящей.

Он помнит один из первых вечеров, когда застал Веру в мастерской за работой над эскизом — она сидела, подобрав под себя ноги, карандаш в зубах, разложенные вокруг листы с набросками платьев, и что-то тихо напевала себе под нос, полностью погружённая в процесс. Он тогда несколько минут простоял в дверях, просто наблюдая, — и поймал себя на мысли, что ему нравится смотреть на неё.

И тут же, с неожиданной остротой, вспомнил другую, которая точно так же однажды описывала ему свою мечту о мастерской с окнами, где будет писать никому не нужные научные статьи. Оказывается, у той, которая досталась ему против его воли, тоже был свой мир — просто он до этого вечера не давал себе труда его заметить.