Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 49 – Ляля Прах

— Анна, ты почему вставала? Ты же болеешь! Что за бардак ты здесь развела! – Слышно было, как Фрэнсис собирает книги с пола.

Анна молчала. Она еще не умела хорошо врать, а говорить правду было страшно. Как часто взрослые упрекают детей во лжи, наказывают за нее. Но если родителям посмотреть честно на самих себя, то можно увидеть, что за правду ребенка наказывают гораздо суровее. Потому-то часто этот маленький человек, как загнанный в угол зверь, выбирает меньшее из зол – соврать или умолчать. Взрослые сами рушат тесные связи, рвут невидимые нити привязанности, теряют доверие детей и их же, ни в чем не повинных, наказывают за свои ошибки. А потом удивленно смотрят по сторонам и называют наш мир лживым и безразличным, не находя в том своей вины.

Но в этот раз Фрэнсис повела себя не как обычно. Воспоминания о смерти близких заставляют хотя бы на минуту вспомнить о тех, кто все еще жив. Все в жизни имеет смысл, и смерть – не исключение. Конечно, Фрэнсис заметила отсутствие мишки, который когда-то принадлежал ее малышке Бэтти. И гнев на неповиновение дочери, что в первую секунду охватил ее, тут же потерял свою власть под тяжестью воспоминаний о тех днях.

Фрэнсис тихо вошла в комнату Анны, присела на стул рядом с ее кроватью и начала гладить дочку по голове, а слезы беззвучным потоком текли по ее еще молодым, но уже располневшим щекам. В этот момент она оплакивала и свою старшую дочь, и свои несбывшиеся мечты, и ту любовь, которой так и не смогла дать дочери младшей, как ни старалась. Из пустого колодца не напоишь водой, и пересохшим ручьем не умыться. Сперва необходимо наполниться, чтобы отдавать. Позаботиться о себе. Полюбить себя. Но Фрэнсис не знала, как это сделать. Она не познала любви матери, а потому уже во взрослой жизни не смогла подобрать ключа любви к самой себе. Тот, кого разрушали в детстве, выбирает свой путь повторения сценария: садизм, жертвенность, алкоголь, наркотики, экстремальный спорт. Фрэнсис нашла единственный приемлемый для себя способ заполнять внутреннюю пустоту – едой, очень большим количеством еды. И никак не могла насытиться, сколько бы ни съедала зараз, потому что пыталась заполнить тонкие сосуды истерзанной души огромными кусками грубой пищи.

— Оставь его себе, милая. Память о человеке не в вещах, а в сердце. Сегодня я это поняла, – тихим голосом произнесла Фрэнсис.

Анна от изумления открыла глаза, повернула голову к маме и, увидев ее слезы, пожалуй, впервые в жизни, по-детски наивно предположила, что она плачет из-за оторванного глаза мишки, хотя Фрэнсис еще даже не видела этого. Анна вскочила в кровати на колени, стала обнимать голову Фрэнсис, в искреннем порыве то прижимала ее крепко, то отдалялась, чтобы вытереть маленькой ладошкой мамины драгоценные слезы. Целовала ее в мокрые, соленые щеки и все повторяла: «Не плачь, мамочка, не плачь, я найду глазик, и мы все починим. Прости меня, мамочка, только не плачь, пожалуйста. Я не хотела, я случайно…»

И разрыдалась сама. Фрэнсис обняла дочь, и они плакали так, обнявшись, сознательно оплакивая каждая свое, а бессознательно, конечно, общее. Две женщины, маленькая и большая, лишенные любви и ласки. Две женщины с одним детством на двоих.

А потом этот удивительный миг единения прервался. И больше уже не повторился никогда. Фрэнсис аккуратно отстранила дочь от себя: