Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 37 – Ляля Прах

Словом, она тоже была нелюбимой дочерью своей матери, которая обесценивала прекрасные школьные отметки, говоря, что хорошие оценки не делают умнее, умаляла ее успехи в танцах, повторяя, что дочь с ее широкими бедрами выглядит словно корова на льду, и заставляла все взрослые обязанности взвалить на себя, лишая девочку легкости детства и радости каждого прожитого дня. Неудивительно, что женственность так и не раскрылась в полной мере в этой замученной безразличием матери, доброй, но страшно неуверенной в себе девушке. Потому пространство вокруг нее не было наполнено красотой и удовольствием, а жизнь представлялась не ярким приключением, полным таинственного и восхитительного, но тяжелым бременем, которое нужно покорно тащить на себе. А самое страшное заключалось в том, что она была уверена, будто все живут так же и так же чувствуют. «Всем сейчас тяжело», – ее любимая фраза, которой она каждый раз оправдывала и свою бедность, и неудавшуюся супружескую жизнь. Нет, она все еще была замужем, но только формально – ее муж предпочитал находить работу, требующую длительных командировок, а потому дома он появлялся пару раз в год, привозя с собой сладости для сына, будто те могли заменить ему отца.

Сперва Уолш радовался папе, но вскоре его приезд начал лишь раздражать, а позже и вовсе – вызывать отвращение. Дом был маленький настолько, что мать спала с Уолшем на одной кровати, ложась к его лицу ногами, а когда ненадолго приезжал отец, он залезал на мать в этой же постели, ничуть не заботясь, что рядом спит его сын, который мог в любой момент проснуться. Пока Уолш был маленьким, он не особо придавал значения странным звукам и запахам и тому, что кровать почему-то трясется, но чем взрослее он становился, тем больше приходило к нему осознанности. И хоть он не мог дать названия происходящему, но ясно понимал, что это что-то противоестественное – ему присутствовать на этих игрищах двух взрослых, мешающих спать. Поэтому он больше радовался тому, что отец наконец-то уезжал, чем его приезду, сулящему бессонные ночи.

Уолш рос замкнутым и завистливым ребенком. Сперва, пока его кругозор ограничивался созерцанием бедной обстановки и нищетой жизненных установок в целом (он впитывал их в себя как губка, и они въелись в кровь мальчика на всю жизнь, став впоследствии уже его образом жизни), он был уверен, как и его мать, что так живут все. Ведь пока она была на работе, Уолш часто оставался у бабушки, обстановка дома которой лишь немногим была лучше их собственного дома. И он, как и любой другой ребенок, знал только ту жизнь, которую ему показали взрослые. Садик, куда он ходил, тоже был для бедняков, потому Уолш не видел особой разницы между собой и остальными.

Однако когда пришло школьное время, его жизнь начала заполняться горьким разочарованием и черной завистью. Школа была обыкновенной, далеко не элитной, однако после тотальной нищеты, в которой он рос, даже норма стала для него потрясением. Он узнал, что бывают разноцветные ручки и не зашитые носки, яркие тетради и необычные дневники, что одежда может быть красивой и по размеру, а не вечно на вырост, но уже поношенная, с чужого плеча. А еще его поразила еда, которую приносили с собой ученики и часто делились между собой, хоть это и было строго запрещено правилами школы, ведь у каждого свои реакции организма на тот или иной продукт. Мальчик видел мясо только по редким праздникам, а о существовании мясных деликатесов даже не догадывался. Он впервые попробовал йогурт и был в восторге от его вкуса, влюбился в арахисовую пасту и шоколадные пончики. И так же впервые узнал вкус газировки. Уолш рос маленьким и щуплым – еда, которой кормила его мать, была настолько невкусной, что он предпочитал оставаться голодным, чем запихивать в себя этот гастрономический мусор. Мать, стремясь сделать любое блюдо посытнее, а не повкуснее, умудрялась испортить даже его любимые салаты, добавляя туда по максимуму картофеля и круп и по минимуму всего остального. «Лучше бы сделала мало, но вкусно, чем много и несъедобно», – думал он, каждый раз садясь за стол, но привычки нищеты в его матери было уже не искоренить.