Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 35 – Ляля Прах

Детский эгоизм… Однажды проводили интересный эксперимент. Перед ребенком ставили композицию: на одной стороне – которую видел он – на макете были изображены плодородные деревья, изобильные реки, мощь водопада и цветение жизни; на другой стороне, куда напротив ребенка садился взрослый, воспроизводились бескрайние пески выжженной пустыни, белое палящее солнце и больше ничего, что хоть немного напоминало бы о жизни. У ребенка спрашивали, что он видит? И тот описывал, как умел, всю красоту дышащей и сочащейся нектарами земли. Тогда у него спрашивали: как он думает, что видит взрослый? И ребенок неизменно отвечал, что, конечно же, то же самое. Потом их меняли местами – ребенок смотрел на безрадостную пустыню и быстро начинал скучать, а на вопрос о том, что, по его мнению, теперь видит взрослый, который сел на его зеленую сторону, отвечал: «Пустыню, что же еще, ну и скука, можно, я лучше пойду и съем вон ту конфету из вазочки на ресепшене».

Такое мировосприятие – когда уверенность в том, что другой видит то же, что и ты, – считается нормальным детским эгоизмом, который при правильном воспитании медленно меняется на эмпатию и широкий кругозор после шести лет. Ребенок начинает понимать: то, что видит он, не всегда означает, что это же видят и другие, а то, что он чувствует, – тем более. Это называется взросление.

Но как часто ребенок вырастает, так и не став взрослым. Такой человек не понимает ни боли, ни радости других, он уверен, что мир именно такой, каким видит его он сам – черно-белый или цветной, но точно не особенный, личный для каждого. Будто любой человек – не уникальный творец своей неповторимой жизни, а всего лишь штампованная заготовка, лишенная индивидуальности. Он часто спорит, доказывая с пеной у рта свою правоту, критикует выбор других, редко протянет руку помощи, если сам полон жизненных сил, или будет рьяно отговаривать другого от его мечты, потому что сам страшный трус и никогда не решится на то, чтобы быть замеченным. Мудрые взрослые придумали поговорку «сытый голодному не товарищ» – и это звучит печально. А религия дала название этой недоразвитости и окрестила страшным грехом, имя которому – гордыня. Гордыня, которая всегда лучше знает за другого, что ему нужно, гордыня, которая не дает шанса научиться чему-то новому самому мудрейшему из всех мудрецов, превращая его в слепого глупца, гордыня, что превозносит убожество души над ее красотой, гордыня, ведущая к смерти ума и любви.

Что было простительно годовалому Кристоферу, не было простительно сорокалетнему Уолшу, убежденному, что Анна должна испытывать непременную радость оттого, что они всей семьей проводят эти дни на берегу океана. Его очень раздражала усталость жены, которая не желала составлять ему компанию в веселых экскурсиях по местным барам, а предпочитала проводить много времени на террасе или в беседке, читая интересную книгу или играя с малышом в его ракушки. Он никак не мог понять, что каждый имеет право на те чувства, какие испытывает, и не обязан подчинять свою грусть радости другого, а в минуты жизненного триумфа скорбеть с остальными над несправедливостью судеб.

— Опять читаешь эту нудятину! – Уолш отрывал Анну подобными комментариями от чтения каждый раз, возвращаясь откуда-нибудь, как всегда, навеселе. – Ты как старуха, которой давно опостылела жизнь. Боже, Анна, ты только посмотри на себя, скоро зарастешь паутиной, всеми заброшенная и забытая. Да встряхнись ты, пойдем пройдемся, посмотришь, как живут нормальные люди.