Книга Запах неотправленных писем. Пробуждение, страница 33 – Ляля Прах

Фея предупредила и об этом. Она сказала, что в конце кормления можно давать еще и смесь, но дети – существа ленивые и, поняв, что после трудностей с добыванием молока из груди все равно приходит доступная бутылочка, начинают бездельничать, сразу выбирая легкий путь и стремясь поскорее перейти к смеси. Поэтому она порекомендовала резко и навсегда убрать заменители, в том числе и обычную соску-пустышку, потому что из-за нее он будет привычно, но неправильно захватывать сосок. Да, поначалу ребенок будет недоедать и даже, быть может, немного потеряет в весе, но зато потом начнет брать столько молока, сколько ему необходимо, пусть первое время и станет требовать грудь чуть ли не каждые полчаса и подолгу на ней висеть.

«Ох уж эти гормоны», – качала головой Анна, вспоминая, как фея рассказывала, что адреналин, возникающий при стрессе, блокирует приход молока, и советовала научиться хотя бы временно ко всему относиться философски – не придавать значения мелким расстройствам. Гормон же окситоцин, наоборот, помогает, и вырабатывается он в ответ на позитивные чувства, и поэтому нужно стараться окружить себя всем самым приятным. А уж совместный сон, нежные прикосновения к своему долгожданному малышу – самое эффективное средство.

Особенно Анну порадовала фраза феи, что кормить нужно в максимально удобной для мамы позе, никаких самопожертвований, от которых потом бывает невозможно разогнуть спину, – только максимальный комфорт для обоих. Фея показала пару таких поз: можно было даже продолжать спать и в то же время кормить проголодавшегося ребенка.

Так малыш перебрался из своей кроватки в постель к маме. Теперь Кристофер был счастлив! Он стал еще спокойнее, улыбка почти не сходила с его личика, у него появились новые умения и вообще произошел заметный скачок в развитии. Возможно, думала Анна, это и не миф совсем, что дети-груднички имеют более высокий интеллект, чем дети-искусственники. Хотя бы одно это оправдывало все усилия. А еще она наконец почувствовала себя женщиной, такой, какой ее создала природа. Анна была собой горда.

Чего нельзя было сказать о ее муже. Увы, вот для него места в постели Анны не осталось. Она и раньше-то, едва восстановилась после родов, не особо его жаловала, не без брезгливости соглашаясь исполнить свой супружеский долг – все же ощущение, что Уолш только что вышел из чужой женщины, а теперь пытается бесцеремонно войти в нее, отбивало напрочь хоть какое-то желание близости. А теперь у нее и вовсе нашелся официальный повод его в свою постель не пускать.

Анна старалась минимизировать их общение настолько, насколько это вообще было возможным. Она, как и прежде, готовила ему ужины, но теперь без особых изысков, и больше не встречала его после работы – просто выставляла положенные блюда на стол, а сама уходила в свою комнату и делала вид, что спит или просто не слышит, как он пришел. В ее душе зародилось презрение к этому человеку, который даже не интересовался сыном, увлеченный с головой своими страстями.

Его мать, которая очень хотела внука, появлялась не так часто: все же она была уже совсем стара, а жила на другом конце города. Однако Анна была благодарна этой доброй женщине за те редкие минуты свободы, в которые могла побыть наедине с собой в дни, когда та приезжала к ним в гости. Она была заботливой бабушкой и очень деликатно обращалась с Кристофером, к Анне же относилась с большим пониманием, с каким только женщина, сама пережившая жизненные трудности, но не озлобившаяся от них, могла относиться к другой женщине. Зато мать Анны не сильно жаловала дочь. Фрэнсис, которая ко времени рождения внука весила уже больше центнера, часто твердила Анне одну и ту же фразу, доставшуюся ей в наследство от собственной матери: «Мне никто не помогал, и ты сама справишься».